напротив

Ночь тянулась бесконечно, но спал он урывками-чутко, тяжело, словно проваливаясь в колодец. Сны приходили липкие, вязкие, те самые, от которых он бежал все последние годы.

Снились родители. Не лица даже-а тени: мать, прячущая взгляд, и отец, чья рука всегда тянулась не обнять, а ударить. Всё детство превратилось в череду глухих ударов, сжатых челюстей и мольбы, которой никто не слышал.

А потом-тюрьма. Камера, давящая стенами, запах махорки и железных нар. И тот день, когда в бок вошло лезвие-коротко, остро, обжигающе холодно. Он снова чувствовал, как липнет рубаха к внезапно мокрой коже, как хрипишь, пытаясь позвать на помощь, а вокруг лишь равнодушный шёпот.

Всё то, что он похоронил глубоко, под слоем «забудь и живи дальше», восставало из тьмы каждую ночь. Но этот сон был хуже всех-слишком явный. Слишком настоящий.

Он проснулся в холодном поту, судорожно хватая ртом воздух. Часы показывали половину четвёртого. Впереди была ещё одна долгая, пустая до рассвета тишина.

Поняв, что сна больше не будет-ни короткого забытья, ни спасительной пустоты,-он сел на кровати, некоторое время смотрел в одну точку на противоположной стене, а потом всё же поднялся. Ноги сами понесли на кухню.

Проходя мимо холодильника, машинально дёрнул ручку. С гулким вздохом открылась дверца, на полке, среди пустых упаковок и забытых кем-то огурцов, одиноко сиротливо стояла «Столичная». Зелёная этикетка с золотом. Он выхватил бутылку-горлышко обожгло холодом ладонь.

На кухне закурил, не зажигая свет. Только красный огонёк сигареты выхватывал из темноты то край стола, то собственные пальцы-чуть дрожащие. Щёлкнула зажигалка, вспышкой осветив осунувшееся лицо с запавшими карими глазами. Потянул дым глубоко, в лёгкие, будто надеясь, что он выкурит оттуда остатки того сна.

Потом-не глядя, привычным движением-налил в гранёный стакан до половины. Водка пахла спиртом и какой-то тоскливой свободой.  Выдохнул, прежде чем опрокинуть стакан одним долгим, жёстким глотком. Огонь прокатился по пищеводу, ударил в желудок и оттуда-теплом в затылок.

Он хотел просто забыться. Или хотя бы притупить. Но прошлое, как та тюремная заточка, сидело слишком глубоко. Водка лишь размораживала боль, делая её тягучей и почти сладкой.

Закурил вторую. Часы на стене показывали без пяти четыре. Впереди была ещё целая ночь-длинная, как срок.

Дома сидеть больше не мог. Стены давили, потолок нависал могильной плитой, а тишина звенела в ушах похоронным колоколом. Бутылка «Столичной» опустела быстрее, чем он ожидал, но желанного забытья не случилось. Вместо тепла и отупения-только липкая тяжесть в конечностях да горький привкус во рту. Мысли остались теми же: острыми, как то лезвие.

Он отставил пустую тару, с хрустом раздавил окурок в переполненной пепельнице и резко поднялся. Решение пришло само собой, без раздумий. Пошёл одеваться.

Сначала натянул чёрную майку-та привычно облегла широкие плечи, на которых синели старые наколки. Поверх-такую же чёрную рубашку, не застёгивая, просто чтобы прикрыть руки. Брюки сели по фигуре, хоть и мятые. А поверх-плащ: длинный, тёмный,кожаный, с глубокими карманами.

Ключи, пачка сигарет, больше ничего и не надо. Дверь за собой захлопнулась с глухим ударом.

Он не поехал-пошёл пешком, хотя до базы было полгорода. Шаг широкий, тяжёлый, почти хромой после старого ранения. Ночной город встретил промозглой холодностью, фонари размазывали снег со льдом в грязные жёлтые пятна. В голове постепенно прояснялось-ровно настолько, чтобы не заблудиться.

База их группировки находилась в подвале старенькой хрущевки. Снаружи-неприметная железная дверь, обитая ржавым листом. Свои знали код домофона. Чужой прошёл бы мимо и не обернулся.

Он дёрнул тяжёлую ручку. Запах ударил в лицо: табак, перегар, старый пот и железо. Знакомый, почти родной. Внутри гудел тусклый свет, из глубины доносился ритмичный лязг штанги-кто-то уже работал, невзирая на время. Те кому идти некуда было.

Качалка делилась на две половины. В первой-комнатушка для «посиделок»: продавленный диван, стол на трёх ножках, пепельницы, горы окурков и пустые бутылки, которые никто не убирал. Во второй-самодельный тренажёрный зал: самодельные скамьи, блины от штанг, ржавые гантели и старый мешок с песком, подвешенный к потолку. Здесь не было фитнеса и зеркал. Здесь качали не тело-волю.

Каждое движение было ударом по прошлому. По отцу. По тюрьме. По заточке, вошедшей в бок. Здесь, среди своих, под бетонными сводами, он хотя бы на время переставал быть жертвой. Он снова становился тем, кого боятся.

База не лечила. База давала силу. А больше ему ничего и не нужно было.