Кицунэ в отеле „Хазбин"»

Прошёл месяц. Или год. В Аду время текло иначе — как старая пластинка, которая иногда ускорялась, иногда замирала. Лена перестала считать дни. Она просто жила.

Отель «Хазбин» стал её домом. Не тем старым домом в деревне, где пахло ромашками и тишиной. Другим. Шумным, безумным, полным криков, хохота, ругани Хаска и вечной суеты Ниффи.

Но самым главным в этом доме был Аластор.

Он появился на пороге её комнаты на следующее утро после того, как друзья исчезли. С кружкой чая. С ромашкой в зубах. И с выражением на лице, которое она никогда раньше не видела — не насмешливым, не охотничьим. Обычным. Почти человеческим.

— Завтрак подан, кицунэ, — сказал он, ставя поднос на тумбочку. — Я научился готовить.

— Ты? Готовить? — Лена приподняла бровь.

— Хаск помогал. То есть стоял рядом и кричал, что я всё делаю неправильно. Но результат, — он гордо указал на тарелку, — перед тобой.

На тарелке лежали блины. Подгоревшие с одного края, с неровными краями, но блины. Политые сиропом и посыпанные блёстками — потому что Аластор не мог обойтись без блёсток даже в еде.

— Ты положил блёстки в сироп?

— Это пищевые блёстки, — обиженно ответил он. — Я не варвар.

Лена попробовала. Блин оказался съедобным. Даже вкусным, если закрыть глаза на хруст глиттера на зубах.

— Спасибо, — сказала она.

— Это только начало, — он сел на край её кровати, и кровать жалобно скрипнула под его неестественно длинным телом. — Я планирую развлекать тебя, пока ты не перестанешь грустить. Даже если на это уйдёт вечность.

— А если я никогда не перестану?

— Тогда я буду развлекать тебя вечность, — он пожал плечами. — У меня есть время.

И он сдержал слово.

День первый: Экскурсия по Аду

Аластор объявил, что Лена должна знать свой новый дом.

— Ты теперь официальная обитательница Ада, — сказал он, подавая ей плащ — тёмно-синий, с капюшоном, расшитым лисьими мордами. — Пора посмотреть, что скрывается за стенами отеля.

Они вышли в город. Пент-сити — столица Ада — кипела жизнью. Грешники всех мастей торговали, ссорились, танцевали на улицах. Демоны летали над головой, оставляя за собой копоть и серу.

— Не отходи от меня, — сказал Аластор, и его голос вдруг стал низким, опасным. — Здесь не все дружелюбны.

— Ты способен на дружелюбие? — усмехнулась Лена.

— С тобой — да. С остальными — нет.

Он провёл её через рынок, где продавали души (со скидкой, потому что «кризис перенаселения»), через парк с деревьями, листья которых шептали проклятия, и к мосту через реку Стикс.

— Самое романтичное место в Аду, — объявил Аластор, останавливаясь на мосту.

— Река мёртвых? — Лена посмотрела вниз. Чёрная вода клокотала, и в ней мелькали бледные лица.

— Это не просто река, — он встал рядом, опираясь на трость. — Это граница. За ней — другие круги. Но туда нам не нужно.

— Почему?

— Потому что там скучно, — он улыбнулся. — А я обещал тебе веселье.

Он щёлкнул пальцами, и из воды вылетели светящиеся светлячки — сотни, тысячи. Они кружили над рекой, освещая её золотым светом.

— Красиво, — прошептала Лена.

— Я знаю, — Аластор не смотрел на реку. Он смотрел на неё.

День седьмой: Кинотеатр в аду

— Я хочу показать тебе кое-что, — сказал Аластор, завязав ей глаза шёлковым платком.

— Ты меня куда-то похищаешь?

— Можно и так сказать.

Он привёл её в заброшенный кинотеатр — старый, с облезлыми креслами и огромным экраном. Но когда Аластор щёлкнул пальцами, зал преобразился. Кресла стали мягкими, как облака. На полу появились ковры. Из динамиков заиграла музыка.

— Что мы смотрим? — спросила Лена, устраиваясь в кресле. Хвосты разметались по соседним сиденьям.

— Всё, что ты захочешь, — он сел рядом, положив трость на колени. — Я могу достать любой фильм. С Земли или из Ада. Есть даже документалка о том, как я уничтожил трёх оверлордов.

— Сложный выбор, — Лена задумалась. — Давай что-нибудь смешное.

— Смешное — это я, — но он всё же выбрал старую комедию.

Они смотрели три фильма подряд. Аластор комментировал каждый кадр с радио-помехами, хохотал на своих шутках и украдкой поглядывал на Лену — не грустит ли? Не плачет ли?

Она не плакала. Она смеялась. И этого было достаточно.

День четырнадцатый: Кулинарный батл

— Я вызову тебя на дуэль, — объявил Аластор, врываясь в комнату Лены с поварёшкой в руке.

— Какую?

— Кулинарную. Хаск будет судьёй.

— Хаск нажрётся и уснёт до конца раунда, — возразила Лена.

— Тогда Энджел.

— Энджел съест всё, не пробуя.

— Чарли?

— Чарли похвалит обоих, потому что она слишком добрая.

— Тогда... — Аластор задумался. — Ниффи.

— Ниффи попытается зарезать проигравшего. И победившего заодно.

— Да, — он кивнул. — Пусть будет Ниффи. Так интереснее.

Они устроили битву на кухне. Лена готовила своё коронное блюдо — драники с грибами. Аластор — пирог с серной начинкой (от которого Хаск потом откачивали три часа). Ниффи, сидя на холодильнике, подбадривала обоих и кидалась ножами в тех, кто мешался под ногами.

Победила Лена — потому что драники хотя бы были съедобны. Аластор не расстроился.

— Ты сильнее, — признал он. — Но в следующий раз я выиграю.

— В следующий раз будешь готовить без блёсток?

— Нет, — он обиженно надул губы. — Блёстки — моя фишка.

День двадцать первый: Музыкальный вечер

Лена соскучилась по музыке. Не по той, что играла из динамиков Аластора — не по джазу и свингу. По своей. По душевным песням, которые она пела в деревне под гитару.

— Научи меня, — попросил Аластор, увидев её с блокнотом, в котором она писала текст.

— Ты хочешь петь?

— Я хочу делать то, что приносит тебе радость, — ответил он.

Она научила его играть на гитаре. Криво, косо, с перебором струн. Его длинные пальцы путались в аккордах, но он не сдавался. Через неделю он уже мог сыграть простую мелодию. Через две — они пели дуэтом.

Его голос — с радио-помехами, но тёплый — вплетался в её тихий, и это звучало странно. Нелепо. Идеально.

— Ты знаешь, — сказал он однажды вечером, когда они сидели на крыше отеля и смотрели на красное небо. — Я никогда не думал, что буду... вот так.

— Как?

— Счастлив, — он произнёс это слово, будто пробуя его на вкус. — Счастлив. Это странное чувство.

Лена молчала. Она тоже не думала, что будет счастлива в Аду. Но здесь, рядом с этим безумным радио-демоном, с его блёстками и розовыми ногтями, с его радужными волосами и серьгами, которые она же ему и проколола... здесь она чувствовала что-то, похожее на дом.

— Я тоже, — прошептала она.

Он не стал обнимать — помнил про ток, хотя тот давно уже не бил. Он просто взял её за руку. Пальцы переплелись.

За их спинами в отеле играла музыка — её песня, которую он выучил специально.

День тридцатый: Письмо на Землю

— Я хочу отправить им весточку, — сказала Лена.

Аластор кивнул. Он знал, что она скучает по друзьям. По Юки и Майки, по Алексу и Ярику. Даже по Диме, которого никогда не могла терпеть, но который теперь был частью её прошлого — тёплой, несмотря ни на что.

— Я могу передать письмо через Ниффи, — предложил он. — Она знает ходы.

— Ты серьёзно? — Лена подняла бровь.

— Я серьёзен, когда речь о твоём спокойствии, — он достал из пиджака конверт с золотой каймой. — Пиши. Я отправлю.

Она написала письмо. Короткое, без сантиментов — Лена не умела говорить о чувствах даже на бумаге. «У меня всё хорошо. Не ищите меня. Живите счастливо. Я люблю вас всех. Лена».

— Ты не сказала, что счастлива, — заметил Аластор, прочитав письмо (она разрешила).

— Они догадаются, — она улыбнулась. — Ты ведь поставишь блёстки на конверт?

— Конечно, — он щёлкнул пальцами, и конверт засверкал. — Это будет первый блёстящий конверт в истории адской почты.

Через три дня на Земле, в московской квартире, где жили Алекс и Ярик, упал с неба конверт с золотой каймой. Внутри был листок бумаги с почерком Лены и россыпь розовых блёсток.

Алекс заплакал. Ярик обнял его. А Майки, прочитав письмо, прошептала:

— Она счастлива. Блёстки — это её счастливая примета.

И они тоже улыбнулись — впервые за долгое время.

День сорок пятый: Новый пранк

— Ты думала, я сдался? — спросил Аластор, появляясь из-за угла с ведром ледяной воды.

— Аластор, не смей...

Он вылил воду ей на голову. Лена взвизгнула, хвосты распушились, уши встали торчком.

— Ты! — она схватила ведро и кинулась за ним.

Они бегали по коридорам отеля, хохоча, как дети. Хаск выругался на них, Энджел аплодировал, Чарли радостно хлопала в ладоши, а Ниффи прыгала следом с ножом, предлагая «помочь догнать».

Аластор позволил себя догнать. Лена замахнулась ведром, но он перехватил её руку и потянул к себе. Ведро упало. Они стояли лицом к лицу, тяжело дыша.

— Ты мокрая, — сказал он.

— Ты идиот, — ответила она.

— Твои хвосты похожи на мокрых крыс.

— Твои волосы всё ещё розовые после той краски.

Они смотрели друг на друга. Потом Лена рассмеялась — звонко, искренне, впервые за долгое время. Аластор засмеялся следом — его радио-смех перемежался с её тихим, и это было самой странной мелодией, которую слышал отель.

— Я люблю тебя, — сказал он вдруг.

Лена замерла.

— Не отвечай, — добавил он быстро. — Не сейчас. Я просто хотел, чтобы ты знала.

Она ничего не сказала. Но её хвосты обвили его талию. А уши прижались — не от страха, а от нежности.

И когда они стояли так, мокрые, смешные, растрёпанные, в гостиную вошла Чарли с фотоаппаратом.

— Это пойдёт в историю отеля! — объявила она, щёлкая затвором.

— Чарли, убери! — завопили они хором.

Но было уже поздно.

Фотография висела на стене бара до конца их вечности — Аластор и Лена, мокрые, счастливые, и девять пушистых хвостов, обнимающих радио-демона с такой силой, будто она боялась его потерять.

Он тоже боялся. Но теперь — не показывал.

Вместо страха он дарил ей дни. Полные смеха, блёсток, подгоревших блинов, музыки, пранков и тихих вечеров на крыше. Он не давал ей грустить. Не позволял уходить в себя. Он просто был рядом — всегда, везде, даже когда она говорила, что хочет побыть одна.

— Но тебе не нужно быть одной, — отвечал он. — У тебя есть я.

И Лена начинала верить.

Не в любовь — нет, до этого ещё далеко. Но в то, что даже в Аду можно найти своё счастье.

По кусочкам.

По дням.

По одному подгоревшему блину за раз.