Кицунэ в отеле „Хазбин"»

Часть первая: Земля. Бесконечные попытки

Прошёл год.

Алекс не спал ночами. В гараже, который он арендовал на окраине Москвы, громоздились приборы, купленные на чёрном рынке — детекторы паранормальной активности, генераторы электромагнитных полей, даже какой-то старый артефакт из запасников корпорации «Амбрелла», из тех, что хранились под грифом «Не вскрывать до Судного дня». Алекс вскрыл. Ничего.

— Алхимия не работает, — сказал он однажды, швыряя чертёж на пол. — Ритуалы не работают. Технологии не работают.

— Может, мы просто не те люди? — предположил Ярик, сидя на старом ящике с надписью «Осторожно: адский песок». — Может, нам нужен кто-то, кто умеет разговаривать с тем миром.

— Экстрасенс? — Алекс скривился. — Ты серьёзно?

— А у тебя есть другие идеи?

Алекс замолчал. Идей не было.

Они перепробовали всё. Курама с Призраком ездили в Тибет, к монахам, которые якобы могли открывать порталы между мирами. Монахи посмотрели на них, сказали: «Ваша подруга сама выбрала свою судьбу. Не мешайте ей», — и закрыли дверь. Курама хотел выбить ту дверь, но Призрак удержал — монастырь был древний, и внутри чувствовалась сила, с которой даже они не хотели связываться.

Такемичи углубился в изучение оккультной литературы. Он перечитал десятки книг — от средневековых гримуаров до современных компиляций. В одной из них, написанной в XVII веке безумным алхимиком, он нашёл упоминание о «Ключе Исхода». Там говорилось, что ключом может стать только добровольная жертва, и этот ключ нельзя использовать дважды. Лена уже стала ключом — для них. Для её возвращения нужен был новый ключ, новая жертва.

— Я готов, — сказал он, когда сообщил об этом остальным.

— Нет, — отрезала Вика. — Никто не будет жертвовать собой. Лена отдала свою свободу, чтобы мы жили. Если кто-то из нас снова умрёт, её жертва потеряет смысл.

— Но она осталась там одна!

— Она не одна, — тихо сказала Майки. — Вы забываете про Аластора. Я видела, как он на неё смотрел. Он её не бросит.

Юки, которая теперь училась в девятом классе и стала выше на целых три сантиметра, каждый день писала письма. Короткие, на маленьких листочках, которые она сворачивала в трубочку и сжигала над свечой. Это был её собственный ритуал — девочка верила, что дым уносит слова в Ад.

«Лена, у меня сегодня контрольная. Я получила пятёрку. Ты бы гордилась».
«Лена, мы посадили дерево во дворе в твою честь. Яблоню. Я назвала её "Ромашка"».
«Лена, мне снятся сны про тебя. В них ты улыбаешься. Пожалуйста, улыбайся по-настоящему».

Дима изменился. Не то чтобы он стал душкой — нет, он всё так же грубил, огрызался и лез не в свои дела. Но в его глазах появилась какая-то глубокая, тихая печаль, которую он тщательно прятал. Он перестал трогать младших, перестал оскорблять девушек. Однажды, когда Юки уронила мороженое, Дима молча сходил и купил новое — без издёвок, без «всё ты вечно роняешь». Юки тогда расплакалась, и Дима испугался, что сделал что-то не так, но она обняла его и прошептала: «Ты становишься лучше. Она бы порадовалась».

Он не ответил. Просто похлопал её по голове — неловко, как медведь.

Арина и Кеи перестали ссориться. В день аварии они поссорились из-за мальчика, а потом чуть не погибли, и глупость этой ссоры вдруг стала очевидной. Теперь они были лучшими подругами — неразлейвода. Вместе бегали по утрам, вместе учились, вместе искали способы вернуть Лену. Арина освоила азы астрологии, Кеи — нумерологию. Ни то, ни другое не помогло, но девчонки не сдавались.

Вика, ведьма, чьи способности на Земле были куда слабее, чем в Аду, тем не менее продолжала практиковать. Она варила зелья, чертила защитные круги, вызывала духов. Духи приходили, но ничего не знали о Лене — или врали. Вика подозревала второе. Духи вообще редко говорят правду.

— Я слышала имя, — сказала она однажды, выходя из транса. — Неотчётливо, но слышала. Аластор. Он с ней. И она... она не плачет.

— Может, ей хорошо? — спросил Алекс. — Может, мы зря пытаемся её вернуть?

— Нет, — Ярик покачал головой. — Мы пытаемся не зря. Даже если она счастлива, мы должны знать это точно. А не гадать по духам и снам.

— Тогда нам нужен кто-то, кто может видеть ту сторону по-настоящему, — сказал Курама. — Не гадалка из перехода, не монах из интернета. Кто-то с реальной силой.

— Есть одна женщина, — нехотя произнёс Призрак. — Я слышал о ней. Живёт в глухой деревне, под Вологдой. Её называют Белая Ведьма. Говорят, она может видеть души даже в Аду.

— Почему ты раньше молчал? — Алекс вскочил.

— Потому что она берёт плату. Не деньгами. Чем-то другим. И что это за плата — никто не знает.

Повисла тишина.

— Я поеду, — сказал Дима. — Вы все боитесь, а мне терять нечего.

— У тебя есть сестра, — напомнил Такемичи.

Дима замялся. Сестра была его единственной слабостью. Десятилетняя девочка, которая ждала брата из школы каждый день и не дождалась в тот роковой раз. Потом он вернулся — воскрес. Она плакала, обнимала, не отпускала неделю.

— Ладно, — сдался Дима. — Тогда поедем все вместе. Если плата — душа или что-то в этом роде, будем решать сообща.

Так и решили. Десять человек — десять бывших мертвецов — собрались в путь.

Часть вторая: Вологодская глушь. Белая Ведьма

Дорога заняла двое суток. Сначала на поезде Москва — Вологда, потом на автобусе до районного центра, а оттуда — пешком через лес. Деревня, где жила Белая Ведьма, не значилась ни на одной карте, но Призрак каким-то чутьём вёл группу.

Лес был странным — слишком тихим, слишком тёмным даже днём. Птицы не пели, ветер не шумел. Только хруст веток под ногами и тяжёлое дыхание.

— Мне здесь не нравится, — прошептала Юки, прижимаясь к Майки.

— Никому не нравится, — ответила та.

Избушка оказалась не на курьих ножках, как они опасались, а вполне обычной — деревянной, резные наличники, ставни с цветочками. Дым из трубы вился ровной струйкой. На крыльце сидел чёрный кот — такой чёрный, что он, казалось, поглощал свет вокруг себя.

— Вы пришли, — сказал кот.

— Кот говорит? — выдохнул Ярик.

— А ты — человек? — огрызнулся кот. — Я — проводник. А вы — незваные гости, но хозяйка ждёт. Входите.

Они переглянулись и вошли.

Внутри изба казалась больше, чем снаружи. В центре стоял дубовый стол, на котором горели свечи — чёрные, белые, красные. В углах — пучки трав, стеклянные банки с непонятными жидкостями, старые книги в кожаных переплётах.

Хозяйка сидела в кресле у печи. Она была старой — или казалась старой. Морщинистое лицо, белые волосы, собранные в пучок, руки, унизанные перстнями. Но глаза — молодые, пронзительные, голубые, как лёд.

— Знаю, зачем пришли, — сказала она, не поднимаясь. — Девочку вашу ищете. Лену. Кицунэ.

— Вы... вы знаете? — Алекс шагнул вперёд.

— Я много чего знаю, — она усмехнулась. — Но не всё. А то, что не знаю — могу увидеть. Однако плата.

— Какая? — спросил Курама, готовый к худшему.

— Смешная, — она указала на Юки. — Девочка споёт мне песню. Ту, которую Лена любила больше всего. И я возьму одну слезу — не вашу, а её. Слезу, которую она пролила в Аду, но которая всё ещё падает на землю.

— Как мы её достанем? — не понял Дима.

— Уже достала, — ведьма открыла ладонь. На ней блестела маленькая капля, похожая на росинку. — Духи принесли. Я просто ждала, когда вы придёте. Теперь — песня.

Юки вышла вперёд. Она дрожала, но заставила себя успокоиться. Закрыла глаза и запела. Это была песня, которую Лена часто напевала в деревне — старую, душевную, о доме и о том, что даже в самые тёмные времена внутри теплится свет. Юки пела чистым детским голосом, и в избе задрожали стёкла.

Когда песня кончилась, Белая Ведьма кивнула.

— Достаточно, — она подняла руку, и свечи вспыхнули ярче. — Смотрите.

В воздухе возникло изображение. Сначала размытое, потом чёткое — как будто кто-то открыл окно в другой мир.

Часть третья: Ад. Комната Лены

Они увидели Лену.

Она сидела на подоконнике в своей комнате — той самой, с ромашками на занавесках. На ней было не кимоно, а обычная чёрная футболка, домашние штаны, волосы собраны в небрежный пучок. Хвосты разметались по подоконнику, уши слегка подрагивали.

Рядом, положив голову ей на колени, полулежал Аластор. Его радужные волосы (они всё ещё были радужными) рассыпались по её ногам. Сережки поблёскивали. Ногти — розовые с блёстками. Он держал в руке книгу и читал вслух — какую-то старую сказку, с выражением, с радио-помехами, смешно меняя голоса за персонажей.

Лена смеялась. Настоящим смехом — не натянутым, не дежурным. Тем самым, который знали её друзья: звонким, немного нелепым, с лёгким фырканьем в конце.

— Она счастлива, — прошептала Майки, и слёзы потекли по её щекам. — Она правда счастлива.

— Смотрите дальше, — велела ведьма.

Изображение приблизилось.

Аластор дочитал сказку, закрыл книгу и поднял глаза на Лену. Что-то изменилось в его лице — улыбка, вечная маска, стала мягче, почти нежной.

— Лена, — сказал он. Она посмотрела на него. — Я хочу спросить тебя кое о чём.

— О чём?

— Помнишь, я сказал тебе тогда, что люблю? Ты не ответила. Я не просил ответа. Но теперь... теперь я хочу знать. Не потому что мне нужен ответ. А потому что я не могу больше ждать.

Лена молчала долго. Её хвосты замерли, уши прижались — признак волнения.

— Ты невыносим, — сказала она наконец. — Ты вторгся в мою жизнь без спроса. Ты заставлял меня есть подгоревшие блины, слушать старые пластинки, красить ногти, носить твои дурацкие блёстки.

— Всё так, — согласился Аластор.

— Ты не давал мне грустить, даже когда я хотела плакать. Ты каждый день придумывал что-то новое, чтобы я улыбнулась. Ты... ты сводил меня с ума.

— Это у меня хорошо получается.

— Аластор, заткнись, — она взяла его лицо в ладони. — Я никогда не верила в любовь. Не верила, что можно доверять другому человеку. Демону. Сущности. Я боялась, что меня предадут, бросят, разобьют сердце. Но ты... ты не дал мне выбора. Ты был рядом. Каждый день. Каждый час. Ты выдерживал мои пранки, моё плохое настроение, мою неспособность верить.

Она замолчала, сглотнула.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Глупо, безумно, нелогично. Назло всем моим книгам, всем моим песням, всей моей злости на этот мир. Я люблю тебя, Аластор.

Радио-демон замер. Впервые за всю свою бесконечную жизнь он не нашёл слов. Динамики в комнате зашипели, заиграла мелодия — та самая, их мелодия, которую они сочинили вместе.

— Повтори, — попросил он хрипло.

— Я люблю тебя, — повторила Лена.

— Ещё.

— Люблю, — она улыбнулась. — Сколько раз повторять?

— Всю вечность, — он сел, обхватил её лицо руками — осторожно, нежно, словно она была из хрусталя. — Я хочу слышать это всю вечность.

Он поцеловал её. Легко, почти невесомо — в отличие от всего, что он делал раньше. Лена ответила. Её хвосты обвили его, как тогда, после водного пранка, но теперь — без шуток, без игры. По-настоящему.

— Если это сон, — прошептал Аластор, отрываясь от её губ, — не буди меня.

— Это не сон, — Лена провела пальцами по его радужным волосам. — Это Ад. Наш Ад.

В гостиной отеля раздался взрыв аплодисментов — это Энджел, Хаск, Ниффи, Чарли и Вегги, которые подглядывали из-за угла, устроили овацию. Чарли рыдала в три ручья, роняя конфетти из рукавов. Хаск прятал улыбку в усы. Энджел свистел.

— Я сниму фильм! — закричала Чарли. — «История первой любви в Аду»!

— Не снимешь! — крикнули Лена и Аластор хором и засмеялись.

Часть четвёртая: Земля. Изба Белой Ведьмы

Изображение погасло.

В избе повисла тишина.

— Ну, — сказала Белая Ведьма, — вы всё видели. Она счастлива. Она нашла свою любовь. Назвать того, с кем она теперь навечно?

— Аластор, — ответил Алекс. — Мы знаем.

— Значит, вы поняли, — ведьма кивнула. — Тогда зачем пришли?

— Чтобы убедиться, — сказал Ярик. — Что она не страдает.

— Она не страдает, — ведьма усмехнулась. — Она живёт. Возможно, живее, чем вы здесь, на земле. Теперь вопрос к вам. Вы отпустите её?

Десять человек переглянулись.

— Не хотим, но придётся, — ответила Майки за всех. — Если она счастлива... мы не имеем права забирать её оттуда.

— Мудрое решение, — ведьма встала. — Теперь уходите. Я сделала то, что вы просили. Плата получена.

— Но Юки спела, — сказал Дима. — Это и была вся плата?

— И слеза, — напомнила ведьма. — Но вы уже заплатили. Слеза Лены — ваша общая боль. Вы пришли, значит, она для вас важна. Это и есть главная валюта. Любовь и боль. Две стороны одной монеты.

Она открыла дверь. На пороге стоял чёрный кот и сверкал жёлтыми глазами.

— Прощайте, — сказала ведьма. — И не пытайтесь больше вернуть ту, кто уже вернулась. Не сюда — к себе. Внутрь себя.

Часть пятая: Принятие

Они шли обратно через лес. Молчали. Каждый переваривал увиденное.

Юки, несмотря на слёзы, улыбалась. Майки крепко держала её за руку. Алекс молчал, но его лицо разгладилось — исчезла та вечная складка между бровями, которая появилась в день аварии. Ярик обнял его за плечи.

— Мы сделали всё, что могли, — сказал он.

— Знаю, — Алекс кивнул. — Теперь... теперь отпустим.

— Ты уверен?

— А у нас есть выбор? — Алекс посмотрел на небо. Сквозь тучи пробивалось солнце. — Она заслужила своё счастье. Даже если это счастье в Аду. С каким-то радио-демоном с блёстками.

— Он её любит, — сказала Арина. — Это было видно. Даже через магическую картинку.

— Даже через весь этот ад, — добавила Кеи.

Курама шёл позади всех, сжав челюсть. Он не привык проигрывать. Но здесь проигрыш был победой — Лена была жива, счастлива, не одинока. Что ещё нужно?

— Я напишу ей письмо, — сказал он наконец. — Настоящее. Потом сожгу. Может, дойдёт.

— Она не ответит, — предупредил Призрак.

— Не надо ответа. Я просто хочу, чтобы она знала — мы её помним. И будем помнить всегда.

Дима остановился, вытащил из кармана пачку сигарет, закурил, хотя никогда не курил раньше. Закашлялся, выбросил.

— Я был мудаком, — сказал он в пустоту. — Но я исправлюсь. Обещаю тебе, Лена. И когда мы встретимся — если встретимся — я скажу спасибо. Лично.

— На том свете? — спросила Юки.

— В этом или в том, — Дима пожал плечами. — Мы уже один раз воскресли. Может, воскреснем ещё.

— Не нарывайся, — одёрнула его Вика. — Бессмертия не существует.

— А Лена? — возразил Дима. — Она почти бессмертна. Кицунэ.

— Кицунэ умирают, — тихо сказала Вика. — Просто очень редко. Но она не бессмертна. Мы не знаем, сколько ей отпущено.

— Поэтому надо жить, — сказал Такемичи, который молчал всю дорогу. — Жить так, чтобы она могла нами гордиться.

Эта мысль объединила всех.

Они вышли из леса на трассу, где их ждал заказанный автобус. Солнце садилось, окрашивая небо в красный цвет — почти как небо Ада.

— А ведь красиво, — заметил Курама. — Раньше не замечал.

— Потому что раньше мы не умирали, — ответил Ярик. — Смерть меняет восприятие.

— Не смерть, — поправил Алекс. — Любовь. Та, которую мы увидели.

Часть шестая: Последнее письмо

Вернувшись в Москву, они написали одно письмо на всех. Десять человек диктовали, Юки записывала.

«Лена, привет от всех. Мы были у ведьмы. Мы видели тебя. Ты счастлива — и это главное. Мы отпускаем тебя. Не потому что не хотим видеть, а потому что хотим, чтобы ты была свободна. Ты выбрала Ад. Ты выбрала Аластора. Мы уважаем твой выбор. Живи, смейся, пиши свои страшные книги (можешь писать их в Аду, у тебя теперь бесконечный срок). Мы будем жить здесь, на Земле. Ради тебя. Ради себя. Ради того, чтобы когда-нибудь, через много-много лет, встретиться снова — и услышать твой смех. Мы любим тебя. Навсегда. Твои люди».

Письмо сожгли над свечой. Пламя взметнулось, и искры улетели в трубу — а оттуда, кто знает, может, и в Ад.

Аластор получил это письмо через Ниффи — она прыгала по вентиляции и перехватила дым. На следующий день Лена нашла на подоконнике своей комнаты лист бумаги с обгоревшими краями. Прочитала. Заплакала. Потом улыбнулась.

— Счастливые слёзы, — сказал Аластор, который стоял у двери. — Я научился их различать.

— Да, — Лена вытерла лицо. — Счастливые. Они меня отпустили.

— Ты свободна, — он подошёл и обнял её — осторожно, потому что ток всё ещё иногда проскакивал, но теперь скорее ласковый, чем опасный.

— Я всегда была свободна, — ответила она, уткнувшись носом в его грудь. — Просто я выбрала быть с тобой.

— Лучший выбор в твоей жизни, — скромно заметил Аластор.

— В моей смерти, — поправила Лена.

— В твоей вечности, — он поцеловал её в макушку. — Пойдём, Хаск обещал нам фирменный коктейль. С блёстками.

— С блёстками?

— Я попросил.

Часть седьмая: Эпилог. Десять лет спустя

Десять лет прошло на Земле.

Алекс и Ярик поженились (да, в России это было сложно, но они уехали в страну, где однополые браки разрешены) и открыли небольшой ресторан. Алекс наконец-то признался, что никогда не был шеф-поваром, но за десять лет научился готовить так, что критики писали восторженные обзоры. Ярик стал кондитером — его торты украшали блёстками в память о Лене и Аласторе.

Курама и Призрак основали агентство по расследованию паранормальных явлений. Клиентов было мало, но те, что были, платили щедро. Говорили, что братья из «К. и П.» могут найти любого — даже того, кто спрятался на том свете. Они не искали порталы в Ад. Просто помогали живым.

Такемичи стал учителем истории в школе, где учились Майки и Юки. Его уроки были самыми популярными — он рассказывал о древних цивилизациях с таким огнём, будто сам там жил. В каком-то смысле так и было — после Ада он перестал бояться смерти.

Арина и Кеи поступили в университет на психологов. Их специальность — работа с посттравматическим синдромом. У них было своё преимущество: они сами пережили травму и знали, как говорить с теми, кто побывал на волосок от гибели.

Вика открыла лавку магических товаров. Не шарлатанскую, а настоящую — с амулетами, которые работали, зельями, которые лечили, и консультациями, которые меняли жизни. Она никогда не брала плату с тех, кто действительно нуждался.

Дима... Дима стал волонтёром. Он помогал бездомным, детям из неблагополучных семей, старикам. Грубый, злой Дима, который когда-то ненавидел весь мир, теперь развозил обеды, строил приюты, дрался с чиновниками за выплаты. По ночам он писал письма Лене — в стол. Никогда не отправлял. Просто писал.

Майки и Юки выросли. Майки стала врачом — реаниматологом, потому что знала цену каждой секунды жизни. Юки — художницей. Она рисовала лис. Много. Десятки, сотни картин. Рыжих, белых, чёрных. С девятью хвостами и без. В каждой картине был зелёный глаз — один. Потому что Лена смотрела на неё оттуда — сквозь время и миры.

И каждую весну, когда цвели ромашки, они собирались все вместе. На кладбище, где стоял памятник Лене — родители поставили его, когда их дочь не вернулась из больницы, хотя тело воскресло. «Лена, вечно живая в наших сердцах» — было написано на камне.

Они не верили, что она мертва. Они знали, что она жива — просто очень далеко. Они приносили ромашки, пили чай с блёстками (шутка перешла в традицию) и рассказывали истории о ней. Каждый год — новые. Потому что Лена продолжала жить в их воспоминаниях, а воспоминания обрастали деталями, превращаясь в легенды.

Алекс обычно заканчивал встречу словами:

— За Лену. За «Злую из рая». За нашу лису.

И все пили. Иногда смеялись. Иногда плакали. Всегда — любили.

Часть восьмая: Ад. Последняя сцена

В отеле «Хазбин» за эти десять лет многое изменилось.

Чарли наконец-то добилась первых успехов — трое демонов прошли реабилитацию и отправились в Рай (что вызвало небольшой скандал на Небесах, но архангелы в конце концов согласились, что эксперимент удался). Вегги стала её официальной партнёршей — теперь не только в управлении отелем, но и в жизни. Они обручились, и Чарли носила кольцо из ангельской стали — подарок от отца, Люцифера, который всё ещё не до конца принял их отношения, но хотя бы перестал кричать.

Энджел Даст бросил порно — не потому что исправился, а потому что надоело. Он стал звездой адского театра, играл в мюзиклалах (его голос, как оказалось, был великолепен). Хаск всё так же сидел за стойкой, но теперь с ним рядом иногда сидел Энджел в перерывах между репетициями. Они не обсуждали свои отношения — но все видели, как кот краснел, когда паук улыбался.

Ниффи осталась Ниффи. Она всё ещё носилась по отелю с ножницами, всё ещё пыталась всех убить и всё ещё была самой милой и опасной горничной в Аду. Но иногда, когда Лена грустила, Ниффи приносила ей ромашки — откуда-то из тайных ходов, где цвели цветы даже в этом проклятом месте.

Аластор и Лена стали легендой отеля. Их называли «Первая адская пара» — и хотя конкуренцию им составляли разве что Люцифер с Лилит, но те были слишком заняты собой, чтобы обращать внимание на мелочи.

Они жили вместе в комнате Лены — та самая, с ромашками на занавесках, расширилась, потому что Аластор перетащил туда свой граммофон, книги и трость-микрофон. Теперь стены были увешаны не только её блокнотами, но и его пластинками. На подоконнике стояли два горшка с ромашками — у каждого свой.

Аластор так и не снял серьги. Он полюбил их. И розовый лак на ногтях стал его постоянным стилем. И радужные волосы — их теперь не красили, они сами собой остались такими, будто магия Лены закрепила новый цвет навсегда.

— Не хочешь вернуться? — спросил он однажды, когда они смотрели на красное небо с крыши отеля. — Твои друзья всё ещё ищут способ. Я знаю — у них есть контакты с ведьмами, экстрасенсами. Рано или поздно они найдут лазейку.

— Не найдут, — Лена покачала головой. — И не потому что не могут. А потому что не нужно. Я здесь. С тобой. Это мой дом.

— Даже без бассейна? — усмехнулся он.

— Бассейн построим, — она улыбнулась. — В конце концов, у нас вечность.

Аластор долго смотрел на неё — на её распущенные светлые волосы, на зелёные глаза, которые больше не прятали боль, на девять хвостов, которые мирно лежали на парапете.

— Знаешь, — сказал он. — Когда я впервые тебя увидел, я подумал: «Эта кицунэ будет моей». Не потому что я охотник. А потому что я почувствовал — ты из тех, кто может разглядеть за маской.

— Ты надел маску сразу, — напомнила Лена.

— Я всегда в маске, — он провёл пальцами по своему лицу, по вечной улыбке. — Но с тобой... с тобой она становится настоящей. Это странно.

— Не странно. Это любовь.

— Ты теперь веришь в любовь? — спросил он.

Лена посмотрела вдаль, туда, где над Пент-сити взлетали фейерверки — очередной адский праздник.

— Верю, — сказала она тихо. — Потому что вижу её каждый день. В твоих глазах. В твоих завтраках с блёстками. В том, как ты терпишь мои пранки, хотя мог бы испепелить меня на месте.

— Я бы никогда, — он взял её руку. — Ты слишком вкусно пахнешь. Ромашками.

— И невинностью, — добавила она с усмешкой.

— Это уже не актуально, — он подмигнул, и она рассмеялась.

Луны в Аду не было, но свет от адских огней отбрасывал тени. Их тени сплелись в одну — длинную, странную, с хвостами и рогами.

— Навсегда? — спросил Аластор.

— Навсегда, — ответила Лена.

И они поцеловались — под треск старого радио, которое внезапно заиграло ту самую песню, первую, что Лена спела в Аду. О доме, о любви, о том, что даже в самом тёмном месте можно найти свет.

Чарли, смотревшая на них из окна гостиной, умилённо вздохнула.

— Они такие милые, — сказала она Вегги.

— Они психопаты, — ответила та.

— Это не исключает милоты.

Хаск, протиравший стаканы, буркнул:

— Если они сейчас начнут петь дуэтом, я уволюсь.

— Не начнут, — сказал Энджел, присаживаясь на барный стул. — Хотя было бы забавно.

— Заткнись.

— Не заставлю.

Ниффи выскочила из вентиляции и бросила на барную стойку букет ромашек — для Лены, потому что сегодня был особенный день. Годовщина. Десять лет с тех пор, как Лена осталась в Аду. Десять лет счастья.

— Она не жалеет, — сказала Ниффи и скрылась обратно.

Никто не спросил, откуда она знает. Это была Ниффи. Ниффи знала всё.

ФИНАЛ

За окном отеля горело красное небо. Но для Лены и Аластора оно было цвета заката — того самого, в её деревне, где пахло ромашками и где она когда-то была просто человеком.

Теперь она была кицунэ. Теперь она была любима. Теперь она была дома.

— Ты счастлива? — спросил Аластор, когда они спускались в гостиную.

— Очень, — ответила Лена, сжимая его руку.

И её девять хвостов — девять пушистых, белых с золотистым отливом, таких же, как в первый день — дружно вильнули. Жизнь удалась. Даже в Аду.

Конец.