Кицунэ в отеле „Хазбин"»

Аластор не привык проигрывать.

Он не привык, чтобы ему отказывали. Не привык, чтобы его посылали. И уж точно не привык, чтобы какая-то кицунэ, которая всего три дня назад узнала о существовании хвостов, смотрела на него с таким ледяным спокойствием, будто он — надоедливая муха.

Поэтому на следующее утро он решил действовать.

— Цветы, — объявил он, входя в общую гостиную с огромным букетом алых роз. — Классика. Женщины любят цветы.

За стойкой бара Хаск подавился виски.

— Ты серьезно? — спросил кот, вытирая подбородок.

— Абсолютно, — Аластор поправил монокль и направился к лестнице, ведущей в комнату Лены.

По пути он столкнулся с Энджелом Дастом, который тащил ворох розового боа.

— О, романтика, — протянул паук, скалясь. — Она тебя поцелует? Или ударит током? Я ставлю на ток.

— Ставки не принимаются, — отрезал Аластор.

Он постучал в дверь Лены. Три раза. Вежливо. Театрально.

— Открыто, — раздался её тихий голос.

Он вошел.

Лена сидела на подоконнике с блокнотом в руках, хвосты разметались вокруг неё, как пушистое одеяло. Сегодня на ней было не кимоно, а обычная черная майка и домашние штаны — видимо, она решила, что в Аде можно не прихорашиваться. Лисьи уши повернулись в его сторону, глаза скользнули по букету, и Аластор успел заметить, как её лицо... изменилось.

Она побледнела.

— Розы? — спросила она ровным голосом.

— Розы, — он галантно протянул букет. — Самые свежие. Заказал у одного грешника в пятом круге. Говорят, он разводит цветы в лавовой почве. Эксклюзив.

— Забери, — сказала Лена.

Аластор моргнул.

— Прошу прощения?

— Я сказала — забери, — она отвернулась к окну. Её хвосты сжались, обвивая тело, будто пытаясь защитить. — Я ненавижу розы. Не переношу их запах. Они вызывают у меня... — она запнулась. — Аллергию. И не только.

— Аллергию? — Аластор наклонил голову. — В Аду? Дорогая, здесь нет аллергии. Здесь есть только проклятия и неприятности.

— Тогда считай это неприятностью, — она махнула рукой. — Убери.

Аластор замер. В его руках розы вдруг показались ему глупыми. Ненужными. Он щелкнул пальцами, и букет исчез в клубе красного дыма.

— Не то, — признал он. — Что тогда? Лилии? Орхидеи? Подсолнухи? Я могу достать всё, что угодно.

— Ничего, — ответила Лена, не оборачиваясь. — Не нужно цветов. Не нужно подарков. Ничего.

— Ты говоришь загадками, — он сделал шаг вперед. — Объясни. Я хочу понять.

Она повернулась. В её глазах была усталость — такая глубокая, что Аластор на мгновение забыл, что она кицунэ, и увидел просто девушку, которую жизнь била слишком часто.

— Моя бабушка любила розы, — сказала Лена тихо. — Она выращивала их в саду. Белые, красные, розовые. И каждый раз, когда она дарила мне букет, это означало, что она скоро уедет. Или я уеду. Розы были предвестниками расставания. Я ненавижу их с детства.

Аластор молчал. Это была не его обычная пауза — театральная, рассчитанная. Он действительно не знал, что сказать.

— Извини, — выдавил он наконец. Слово далось ему с трудом, будто он произносил его на чужом языке.

— Не извиняйся, — Лена пожала плечами. — Ты не знал. Но теперь знаешь.

Она снова взялась за блокнот, давая понять, что разговор окончен. Аластор не уходил.

— Комплименты, — сказал он после паузы. — Рано или поздно я сделаю комплимент, и ты не сможешь устоять.

Лена фыркнула.

— Попробуй.

— У тебя красивые глаза, — начал он. — Зеленые, как... как...

— Как трава в деревне, где я выросла, — подсказала она, не поднимая головы.

— Да. И как изумруды. И как...

— Третий комплимент про глаза я слышу сегодня, — перебила она. — Алекс уже пытался. Ярик — тоже, кстати. Даже Дима один раз буркнул что-то, когда думал, что я не слышу.

Аластор растерялся. Это было непривычное для него чувство.

— Я не они.

— Ты — хуже, — она отложила блокнот и посмотрела на него в упор. — Они хотя бы искренни в своей неловкости. А ты — актер. Ты говоришь комплименты, потому что прочитал в какой-то старой книге, что это работает. Но ты не чувствуешь того, что говоришь.

— Откуда ты знаешь, что я чувствую?

— Потому что я писатель, — терпеливо повторила она. — Я вижу фальшь за версту. Твоя улыбка — маска. Твои слова — текст. Ты может быть и хочешь мне понравиться, но не потому, что я тебе действительно нравлюсь. А потому, что я — вызов. Недостижимая цель. И ты, как охотник, не можешь успокоиться, пока не добьешься своего.

Аластор открыл рот, чтобы возразить, но она продолжила:

— И даже если я тебе нравлюсь — что дальше? Я не верю в любовь, Аластор. Для меня это набор химических реакций и эволюционных ловушек. Люди влюбляются, страдают, разбивают сердца, а потом делают вид, что ничего не было. Я не хочу этого. Ни на Земле, ни в Аду.

— А если я докажу, что это не так? — голос Аластора стал низким, почти серьезным. Пропали радиопомехи. Исчезла театральность.

— Чем? — она прищурилась. — Словами? Слова ни о чем. Тысяча комплиментов не стоят одного поступка. Но и поступкам я не особо верю, потому что люди обычно делают что-то ради выгоды.

— А если я сделаю что-то без выгоды?

— Таких не бывает, — она отвернулась к окну. — Даже ты. Даже самый могущественный демон Ада. Ты хочешь меня. Для чего? Для развлечения? Для коллекции? Чтобы доказать себе, что можешь?

Аластор замолчал.

Она попала в точку. И это бесило.

— Ты слишком много анализируешь, — сказал он наконец.

— А ты слишком мало чувствуешь, — ответила она. — Мы квиты.

Он вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что стены задрожали. В коридоре стоял Хаск с подносом, полным грязных стаканов.

— Не выгорело? — спросил кот без интереса.

— Она невыносима, — прошипел Аластор.

— Она умна, — поправил Хаск. — Для девчонки из деревни, которая пишет страшные книги, она слишком хорошо понимает людей. И демонов.

— Я не демон.

— Ты радио-демон, это хуже, — Хаск прошел мимо. — Совет: перестань играть роли. Она ненавидит фальшь. Будь собой.

— А если я не знаю, кто я? — тихо спросил Аластор, но Хаск его уже не слышал.

Он остался один в коридоре, прижавшись спиной к стене. Трость-микрофон тихо шипела, транслируя белый шум.

Вечером Лена спустилась в бар.

Она выглядела уставшей — круги под глазами, хвосты безжизненно висели, уши прижаты. Майки и Юки сидели за столиком, играя в карты с Хаском (девочки проигрывали, но Хаск явно поддавался). Алекс и Ярик занимали диван в углу, тихо разговаривая о чем-то своем. Курама и Призрак тренировались во дворе — оттуда доносились глухие удары и рычание.

— Ты чего такая? — спросила Арина, пододвигая к Лене стакан с соком.

— Аластор, — коротко ответила Лена.

— Опять? — вздохнула Кеи. — Что на этот раз?

— Розы, потом комплименты, потом попытка пригласить на ужин. Я отказалась.

— А почему? — спросила Юки, отвлекаясь от карт. — Он же классный. Ну... страшный, но классный.

— Юки! — Майки дернула сестру за рукав. — Не лезь во взрослые дела.

— Но он правда старается, — не унималась Юки. — Я видела, как он выбирал розы. Он час стоял перед зеркалом, учился говорить комплименты без заиканий.

Лена замерла.

— Откуда ты знаешь?

— А я везде бываю, — Юки гордо вскинула подбородок. — Ниффи научила меня прятаться в вентиляции.

Лена посмотрела на потолок, где, возможно, сейчас скрывалась маленькая демоница-циклоп. Ниффи помахала ей из вентиляционной решетки.

— Я всё равно не верю, — сказала Лена, но в её голосе появилась неуверенность. — Он просто играет.

— А если нет? — спросил Алекс, подходя к их столику. — Если он действительно... ну... ты ему нравишься?

— Тогда ему не повезло, — Лена допила сок. — Потому что я не создана для отношений. Я человек — была человеком — который писал книги про чудовищ. И всегда знал, что настоящие чудовища — это не монстры под кроватью, а те, кто говорит «я люблю тебя», а потом исчезает.

В баре повисла тишина.

Энджел Даст, который до этого молча потягивал коктейль, отставил стакан.

— Слушай, подруга, — сказал он серьезно, впервые за всё время без обычной развязности. — Я отработал в порно сотни лет. Я видел столько фальшивых «я тебя люблю», что мог бы написать энциклопедию. Но иногда... иногда бывает по-настоящему. Просто ты не умеешь отличать.

— И как отличить? — спросила Лена.

— Когда человек рядом с тобой не потому, что ты ему нужна, а потому что ему нужен ты, — Энджел пожал плечами. — Ну, или когда он рискнет ради тебя тем, что ему дорого.

Лена задумалась.

В этот момент в баре погас свет. На секунду — и снова зажегся. На стойке, там, где обычно стоял Хаск, лежал один единственный цветок. Не роза. Ромашка. Простая, полевая, с тонким стеблем и желтой серединкой.

К цветку была приколота записка.

Лена развернула её. Почерк был старомодным, витиеватым, с завитушками.

«Хорошо. Не цветы. Не комплименты. Тогда скажи — что?»

Подписи не было, но Лена и так знала, кто это.

Она подняла глаза к потолку, к вентиляционной решетке, куда только что юркнула чья-то тень. Ниффи уже исчезла — видимо, выполняла поручение.

— Ромашки, — тихо сказала Лена. — Откуда он узнал?

— Может, у него есть связи на Небесах? — предположил Ярик. — Или просто умеет слушать?

Лена сжала цветок в руке. Пахло детством, домом, деревней. Тем, что она потеряла навсегда.

— Это ничего не меняет, — сказала она себе, но ромашку не выбросила.

Хаск, протирая стаканы, хмыкнул.

— Первый раунд за кицунэ, — пробормотал он. — Но бой только начался.

Из динамиков в баре заиграла старая пластинка — медленная, грустная мелодия.

Аластор не показывался до самого утра.

А Лена всю ночь смотрела на ромашку, стоявшую в стакане с водой на её подоконнике, и пыталась понять, почему у неё так глупо колотится сердце.

Она не верила в любовь.

Совсем.

Но, может быть, она ошибалась?

Только один раз.