Любовь по соседству|pharaoh

Домой они вернулись уже в сумерках. Солнце село за лес, оставив на небе розовые и оранжевые полосы — точь-в-точь как лепестки Ириных пионов. Глеб загнал машину в гараж, Ира ждала у калитки, прижимая к груди его кружку — ту самую, из которой пила кофе в лесу.

— Кружку не отдам, — сказала она, когда он вышел.

— Она моя.

— Теперь наша. Как собака. Как бассейн. Как дом.

Глеб подошёл, забрал кружку, но тут же вернул обратно.

— Храни у себя. Всё равно мои кружки все сколотые. Ты любишь порядок, вот и наведи его.

Ира посмотрела на скол на ободке — тот самый, который появился в первый месяц их знакомства. Она могла бы выкинуть кружку и купить новую, идеально ровную. Но не выкинула. Потому что порядок — это не когда всё новое и блестящее. Порядок — это когда каждая вещь на своём месте, даже если это место — рядом с Глебом.

— Пойдём, — сказала она, потянув его за руку. — Я хочу показать тебе кое-что.

— Что?

— Увидишь.

Она привела его в свой дом. В гостиную, где на столе всё ещё стояли пионы — уже чуть увядшие, но всё ещё розовые и пышные. Ира зажгла настольную лампу — мягкий свет упал на цветы, и они засветились изнутри.

— Они сохнут, — сказал Глеб. — Надо было новые купить.

— Нет. Я их высушу. Так они будут стоять вечно.

— Цветы не могут стоять вечно, Ира.

— Могут. Если знать, как.

Она подошла к столу, провела пальцами по лепесткам. Глеб остановился у неё за спиной, положил руки на плечи.

— Ты странная, — сказал он, как в первый раз.

— А ты повторяешься.

— Потому что это правда.

Ира развернулась к нему. Встала на цыпочки, обхватила его лицо ладонями. Он не брился сегодня — щетина кололась, но ей нравилось. Нравилось чувствовать его живым, настоящим, не тем угрюмым персонажем, которого рисовали в интернете.

— Глеб, — сказала она серьёзно.

— М?

— Ты меня пугаешь.

— Чем?

— Тем, что я перестала бояться. Раньше я всё планировала. Каждый шаг. Каждый день. Каждую кружку на полке. А с тобой поняла, что планы не работают. Они рушатся. И почему-то от этого не больно. А радостно.

Глеб смотрел на неё. Глаза в глаза. Гляделки. Она выигрывала всегда — просто потому, что умела смотреть дольше. Но сейчас он не отводил взгляд. Сейчас он, кажется, и не пытался выиграть.

— Ира, — сказал он. — Я тоже перестал бояться. Не потому, что стал смелым. А потому что ты рядом.

Она поцеловала его. Медленно, на выдохе, как будто пробовала на вкус эти слова — «ты рядом». Глеб обнял её за талию, притянул ближе, и пионы за их спинами качнулись от сквозняка.

На кухне закипел чайник — Ира поставила его перед уходом в лес, чтобы вернуться и сразу выпить чаю. Порядок. Всё по плану. Но план поменялся.

— Чай будешь? — спросила она, отстранившись.

— А кофе?

— Кофе на ночь вредно.

— Ира.

— Ладно. Кофе. Но ты будешь пить его из моей кружки, потому что твою я оставила себе.

Глеб усмехнулся и пошёл за ней на кухню.

Они сидели на кухне до полуночи. Говорили о всякой ерунде — о музыке, о собаках, о том, что Дима наверняка уже проиграл двадцать боёв, пока их не было, и теперь орёт на всю улицу. Пили кофе. Смотрели друг на друга.

— Ира, — сказал Глеб, когда часы пробили двенадцать.

— М?

— А что будет, когда лето кончится?

— Какое лето?

— Это. Наше.

Ира поставила кружку, подошла к нему, села на колени — прямо так, в ночной тишине, когда за окном стрекотали сверчки и где-то лаяла Димина собака.

— Лето кончится, — сказала она. — Наступит осень. Потом зима. Будет снег. Мы будем сидеть на твоём крыльце, кутаться в пледы и пить горячий кофе. Бекки будет спать у твоих ног. Ты будешь писать музыку. Я буду раскладывать кружки по порядку — уже в нашем доме.

— В нашем?

Она не ответила. Только улыбнулась — той самой искренней улыбкой, от которой у Глеба внутри всё переворачивалось.

— Ты чего молчишь? — спросил он.

— Я не молчу. Я смотрю.

— На что?

— На своё будущее.

Глеб не нашёлся с ответом. Вместо этого он просто прижал её к себе крепче, уткнулся носом в её волосы и закрыл глаза. Пахло летом, кофе и немного — увядающими пионами.

На следующее утро Дима проснулся раньше всех.

— ГЛЕБ! ТЫ ГДЕ? У МЕНЯ ТАМ НОВЫЙ ПАТЧ, ТЕПЕРЬ МОЖНО...

— ЗАКРОЙСЯ, ДОЛБОЕБ! — рявкнул Глеб из Ириной кухни.

— А ТЫ ГДЕ? ТЫ В ГОЛОСЕ НЕ У СЕБЯ!

— Я У СОСЕДКИ! ТАК ЧТО ЗАТКНИСЬ И НЕ МЕШАЙ ЛЮДЯМ ЦЕЛОВАТЬСЯ!

Дима замолчал. Потом выдал:

— А МНЕ МОЖНО ТОЖЕ КОГО-НИБУДЬ?

— ПОШЁЛ НАХУЙ, ДИМА.

Ира смеялась так сильно, что уронила кружку. Керамика не разбилась — покатилась по полу, оставив маленькое кофейное пятно на идеально чистом линолеуме.

— Бля, — сказала Ира. — Порядок нарушен.

— К чёрту порядок, — сказал Глеб, поднимая кружку и ставя её в раковину. — Я сам его нарушу.

Он поцеловал её. Долго. Так, что где-то за окном замолкли птицы.

А потом они пили кофе, ели печенье, которое испекла Ира (ровно по рецепту, без отклонений, потому что порядок), и строили планы на день. И на жизнь. И на всё остальное.