Любовь по соседству|pharaoh

После того утра всё изменилось. Но не так, как ожидала Ира.

Она думала, что после признаний станет неловко. Что они будут ходить по кругу, избегать друг друга, делать вид, что ничего не случилось. Но Глеб, этот угрюмый, вечно уставший человек, который каждое утро посылал Диму нахуй, вдруг превратился в кого-то другого. Он не стал вдруг романтиком. Не начал читать стихи и дарить цветы. Но он начал смотреть.

Смотреть так, что у Иры подкашивались колени.

Она замечала это везде. Когда они сидели на его крыльце по вечерам — он смотрел на неё поверх кружки с кофе, и в его зелёных гладах было что-то, от чего хотелось спрятать лицо. Когда она возилась с Бекки в его дворе — он смотрел из окна студии, и она чувствовала его взгляд спиной. Когда они просто молчали — он смотрел так, будто читал её мысли.

Ира отвечала тем же.

Она любила эту игру — гляделки. С детства. Мама говорила: «Ты кого хочешь взглядом загипнотизируешь». Это было её оружием, её способом говорить без слов. Она могла сказать глазами «отстань», «подойди ближе», «ты мне нравишься», «я зла», «я счастлива» — и никто никогда не понимал этого языка, кроме неё.

С Глебом оказалось иначе.

Он понимал.

— Ты чего уставилась? — спросил он однажды, когда они сидели в шезлонгах у бассейна.

Ира не отвела взгляд. Просто улыбнулась — той своей искренней улыбкой, которая появлялась только тогда, когда она действительно была счастлива. Не широкая, не натянутая. Настоящая — со светом в глазах, с лёгким румянцем на щеках.

— Я не уставилась. Я смотрю.

— Есть разница?

— Большая. Уставиться можно в стену. А смотреть — в человека.

Глеб не выдержал первым. Отвёл глаза, усмехнулся, достал сигарету.

— Ты меня смущаешь, — сказал он.

— Глеб Голубин смущается? Тот самый, который орёт «закройся, долбоеб» на весь частный сектор?

— Это другое. Это защитная реакция.

— А сейчас что?

— Сейчас... — Он затянулся, выпустил дым в небо. — Сейчас я просто сижу и думаю, как мне повезло, что ты переехала именно в этот дом. А не через два участка. Не к Диме.

— В дом к Диме я бы не переехала. Он бы меня с ума свёл своими танками.

— Дима сводит с ума всех. Это его суперсила.

Ира засмеялась, откинулась в шезлонге, подставила лицо солнцу. Бекки тут же прибежала, положила голову ей на живот.

— Слушай, — сказала Ира, не открывая глаз. — У тебя есть любимые цветы?

Глеб хмыкнул.

— Не знаю. Кактусы. Они не требуют ухода.

— Скучный ты.

— А у тебя?

— Пионы, — сказала Ира, и голос её стал мягче. — Розовые. Они такие большие, пушистые, пахнут как лето. Я в детстве всегда просила маму посадить их у дома. Она сажала. Каждый год.

Глеб молчал. Ира подумала, что ему неинтересно, и не стала продолжать. Не все же любят цветы. Некоторые любят только бассейны и музыку.

На следующий день Ира уехала в город по делам. Вернулась поздно вечером, уставшая, с пустыми руками и желанием завалиться спать. Бекки встретила её радостным визгом, облизнула всё лицо, потребовала прогулки.

— Завтра, — сказала Ира собаке. — Сегодня я еле жива.

Она зашла во двор, и замерла.

На её крыльце стояло ведро.

Обычное белое ведро, какое бывает у садоводов. Но внутри него — куст. Нет, не куст. Целое облако. Розовое, пушистое, невесомое. Пионы. Большие, тяжёлые головы склонялись к краям ведра, лепестки переливались в свете уличного фонаря.

Ира подошла ближе. На ведре была записка. Корявый почерк, мужской, с парой клякс.

«Не кактусы, но я попробовал. Г.»

Она прочитала три раза. Потом четвёртый. Потом прижала записку к груди, как маленькую девочку, и стояла так посреди двора, пока Бекки не тявкнула: «Ну что ты застыла?»

— Бекки, — сказала Ира дрогнувшим голосом. — Он купил мне пионы. Розовые пионы.

Бекки вильнула хвостом. Она не понимала, что такое пионы, но видела, что хозяйка счастлива. А это главное.

Ира взяла ведро, занесла в дом, поставила на стол. Переставила три раза, пока не нашла идеальное место — чтобы цветы смотрелись, но не мешали порядку. Потом сфотографировала. Потом передумала и не стала выкладывать в инстаграм. Это было её. Их. Не для всех.

Она написала Глебу сообщение: «Ты идиот».

Он ответил через минуту: «Сам знаю. Нравятся?»

«Очень».

«Ты там улыбаешься?»

Ира подошла к зеркалу. Да, улыбалась. Во весь рот, искренне, так, что глаза блестели.

«Угадай».

«Угадал».

Наутро Ира проснулась раньше обычного. Сварила кофе — на этот раз сразу две кружки. Поправила пионы (они всё ещё стояли на столе, и она не могла перестать на них смотреть), оделась и пошла к Глебу.

Он сидел на крыльце. Как всегда. Кружка, сигарета, растрёпанные волосы.

— Ты рано, — сказал он, не поднимая головы. Но по голосу чувствовалось — ждал.

— Спасибо за цветы, — сказала Ира, садясь рядом. Протянула ему кофе.

— Не за что. Я в интернете заказывал, сам не выбирал. Но вроде розовые, как ты говорила.

— Они идеальные.

Глеб взял кружку. Помолчал.

— Ира, ты чего на меня смотришь?

Она смотрела. В упор. Светлые ресницы чуть опущены, в глазах — тепло и что-то ещё. Что-то, что она не умела говорить вслух, но умела показывать.

«Мне хорошо с тобой», — говорил её взгляд. «Ты мне нужен», — говорил её взгляд. «Не уходи», — говорил её взгляд.

Глеб не выдержал. Положил кружку, повернулся к ней, взял за подбородок — осторожно, двумя пальцами, как хрупкую вещь.

— Твои глаза, — сказал он тихо. — Они меня добьют когда-нибудь.

— Это плохо?

— Это... — Он не договорил. Просто поцеловал. Легко, коротко, как приветствие.

Ира ответила. А когда они отстранились, она посмотрела на него снова. Теперь в её глазах был вопрос.

«Ты мой?»

Глеб усмехнулся, провёл большим пальцем по её щеке.

— Твоя игра в гляделки — нечестная, — сказал он. — Я проигрываю каждый раз.

— Потому что ты не умеешь играть.

— Научи.

Она поставила свою кружку на ступеньку, повернулась к нему всем телом, положила ладони ему на грудь — туда же, куда в тот вечер под ливнем. Теперь здесь не было страха. Была уверенность.

— Глеб, — сказала она. — Смотри на меня. Не отводи глаза. И не дыши.

— Я умру.

— Не умрёшь. Я рядом.

Он смотрел. Сначала с вызовом — не привык, чтобы ему указывали. Потож вызов уступил место чему-то другому. Мягкому. Растерянному.

Ира смотрела в ответ. Не моргая. В её глазах смеялись искорки — она обожала эту игру. И Глеб, который не мог выиграть. И то, как он сдавался первым.

Он сдался через двадцать секунд.

— Ира, бля...

— Я выиграла, — удовлетворённо сказала она.

— Что выиграла?

— Тебя.

Он хотел что-то сказать — наверное, что-то острое, по-глебовски едкое, — но не успел. Ира сама его поцеловала. Долго, неторопливо, смакуя.

Из дома Димы донеслось:

— ГЛЕБ! У МЕНЯ ТАМ НОВЫЙ ПАТЧ ВЫШЕЛ!

Глеб оторвался от Иры, набрал воздуху и рявкнул:

— ЗАКРОЙСЯ, ДОЛБОЕБ! У ЛЮДЕЙ РОМАНТИКА!

Тишина. Потом голос Димы — пристыженный, но не надолго:

— А вы всё ещё целуетесь?

— ПОШЁЛ НАХУЙ!

Дима обиженно захлопнул окно.

Ира смеялась, уткнувшись Глебу в плечо. Он обнимал её одной рукой, второй держал сигарету, которая уже почти догорела.

— Знаешь, — сказала Ира, подняв голову. — Я хочу, чтобы ты записал песню. Не про мокрые волосы и убегающих девчонок. Про гляделки.

— В каком смысле?

— Ну, когда два человека смотрят друг на друга и никто не отводит глаз. И весь мир замирает. И есть только он и она. И то, что между ними.

Глеб посмотрел на неё. Долго. Так долго, что Ира отвела взгляд первая — впервые за всё время.

— Вот, — сказал Глеб удовлетворённо. — Теперь счёт один-один.

— Ты жульничал, — буркнула Ира.

— Нет. Просто у меня преимущество.

— Какое?

— Я люблю тебя, — сказал Глеб. Так просто, как говорят «кофе готов» или «сегодня хорошая погода». Без пафоса. Без подготовки. В лоб.

Ира замерла. Пионы на столе в её доме, которые она видела через окно, казалось, стали ещё розовее. Бекки где-то во дворе облаяла ворону. Дима врубил голосовой чат на полную.

А она сидела на крыльце Глеба, с его рукой на своих плечах, и не могла вымолвить ни слова.

Глеб ждал. Не напряжённо. Спокойно. Как будто сказал что-то очевидное, что не требует ответа.

— Ты... — Ира сглотнула. — Ты не можешь так просто.

— Могу. Я всё что угодно могу. Я Pharaoh.

— Это не аргумент.

— А что аргумент?

Ира посмотрела ему в глаза. В зелёные, выразительные, чуть прищуренные. И сказала — тоже просто, без подготовки:

— Я тебя тоже. Давно уже. Просто боялась испортить порядок.

Глеб улыбнулся. По-настоящему, широко, так, что на щеках появились ямочки, которых Ира раньше не замечала.

— Порядок, — сказал он, — мы с тобой уже испортили. В первый день, когда ты назвала меня по имени.

— Ты сам назвался.

— Вот видишь. Судьба.

Ира фыркнула, но не спорила. Потому что это было похоже на правду.

Они сидели на крыльце, пока кофе не остыл окончательно. Бекки пришла, легла у их ног, положила голову на Глебовы сланцы. Где-то за лесом вставало солнце, и первые лучи золотили верхушки сосен.

— Глеб, — сказала Ира.

— М?

— А что мы скажем людям?

— Каким людям?

— Всем. Подписчикам. Твоим, моим.

— Скажем, что ты забыла у меня зарядку. — Он повернулся к ней, поцеловал в висок. — И что я до сих пор не вернул.

Ира закрыла глаза.

Пионы в её доме стояли на столе ровно три недели. Ира меняла воду каждый день, подрезала стебли, убирала завядшие лепестки. Порядок. Даже в цветах.

Глеб каждый вечер подходил к забору и спрашивал:

— Ещё стоят?

— Стоят.

— А как они?

— Они розовые, Глеб. Они всегда розовые.

— Они как ты, — сказал он однажды.

Ира не ответила. Только посмотрела на него через щель в заборе. Взглядом, который говорил всё.

Он понял.