Любовь по соседству|pharaoh

Самолёт приземлился в десять утра.

Ира спала всего три часа за последние двое суток — показы, примерки, интервью, бесконечная суета, которая выворачивала наизнанку, но которую она любила. Париж был красивым, шумным, дорогим, и Ира купила там кое-что. Кое-что особенное.

Она не спала в такси по дороге из аэропорта. Смотрела в окно на знакомые улицы, на деревья, которые успели чуть пожелтеть, и думала об одном. О заборе. О зелёных глазах. О мокрой цепочке на голой груди.

— Ты чего улыбаешься? — спросил таксист, глядя в зеркало.

— Просто возвращаюсь домой, — ответила Ира.

Домой. Странно, но после шести дней в Париже — города, который она обожала, — ей реально хотелось обратно. В свой частный сектор. К своему порядку. К своей Бекки.

И к Глебу.

Такси остановилось у калитки. Ира выскочила, даже не дождавшись сдачи. Чемодан остался в багажнике — таксист крикнул: «Девушка, вещи!», пришлось вернуться. Но драгоценные минуты были потеряны.

Она вбежала во двор. Бекки уже ждала — лабрадор услышала шум машины и неслась к ней со всех лап, хвост вертелся как бешеный, коричневая шерсть разлеталась во все стороны.

— Бекки! Моя девочка! — Ира упала на колени прямо в траву, обхватила собаку за шею, и Бекки принялась вылизывать её лицо с такой интенсивностью, будто Ира пропала на год, а не на шесть дней. — Я скучала, я так скучала!

Бекки визжала от счастья. Прыгала. Крутилась. Ира смеялась, мокрая от собачьих слюней, счастливая до боли в груди.

Потом она подняла голову и посмотрела на калитку Глеба.

Он стоял там.

Прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди, на нём была та же серая футболка, волосы растрёпанные, щетина чуть гуще, чем неделю назад. И эта его вечная поза — «мне всё равно, но на самом деле не всё равно».

— Приехала, — сказал Глеб. Не вопрос. Утверждение.

— Приехала, — ответила Ира, поднимаясь с колен. Бекки всё ещё прыгала вокруг, не давая сделать шаг.

— Ну как Франция?

— Красиво. Дорого. Вкусно.

— А ты как?

Ира посмотрела на него. В упор. Светлые волосы растрепались после перелёта, под глазами лёгкие тени, но улыбка — широкая, настоящая, от уха до уха.

— А я рада, — сказала она. — Очень.

И не добавила «тебя видеть». Но Глеб и так понял.

— Бекки, фас! — крикнула Ира и побежала.

Прямо к Глебу.

Не шла, не шла спокойно, как обычно. А побежала — легко, по-девчоночьи, раскинув руки. Светлые волосы летели за ней, Бекки неслась следом, и вся эта картина была такой яркой, что Глеб на секунду ослеп.

Она остановилась в шаге от него. Запыхалась. Глаза блестят.

— Ты чего несёшься? — спросил Глеб, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получалось плохо.

— Соскучилась! — выпалила Ира. — По Бекки. По дому. По... — Она запнулась, но быстро нашлась: — По тишине. В Париже шумно.

Глеб хмыкнул. Ира перевела дух, переступила с ноги на ногу и вдруг заулыбалась ещё шире.

— Я тебе кое-что привезла.

— Надеюсь, не круассан. Они уже чёрствые.

— Лучше.

Ира развернулась, подбежала к чемодану, который так и стоял посреди двора, расстегнула молнию и начала рыться. Бекки тут же засунула нос в чемодан — проверить, не привезли ли ей что-то вкусное.

— Бекки, вылезь, это не твоё!

Ира вытащила пакет. Белый, плотный, с логотипом, который Глеб сначала не узнал, но почуял — дорогой. Она подошла к нему и протянула пакет обеими руками, как ребёнок, который принёс маме поделку из садика.

— Держи.

Глеб взял пакет. Заглянул. Достал.

Худи.

Чёрное, идеально чёрное, без единого принта — только фактура ткани, плотной, приятной на ощупь, и аккуратная вышивка на груди, маленькая, едва заметная. Дорогая вещь. Такие не покупают в переходе и не заказывают с доставкой на дом.

Глеб держал худи в руках и молчал.

— Примерь, — сказала Ира. Голос у неё стал чуть тише, чуть неувереннее.

— Ира, — Глеб поднял на неё глаза. Зелёные, серьёзные. — Ты зачем мне подарки даришь?

Вопрос прозвучал не грубо. Скорее удивлённо. С подозрением, как у человека, который не привык получать что-то просто так.

Ира посмотрела на него.

А потом её взгляд скользнул в сторону. На Бекки, которая сидела рядом, высунув язык, и смотрела на обоих с абсолютно дурацким собачьим счастьем.

Ира виновато улыбнулась. Именно виновато — уголки губ опустились, брови чуть сдвинулись, в глазах появилось что-то детское, почти испуганное.

— Ну ты ведь помог мне, — сказала она тихо. — Побыл с Бекки. И вот тебе такой сюрпрайз.

Глеб всё ещё держал худи. Молчал.

— Я просто... — Ира замялась, поправила волосы, чего обычно не делала. — Ты не обязан был соглашаться. А согласился. И Бекки тебя полюбила. И она плавать научилась. И я...

Она замолчала.

— Ты что? — спросил Глеб.

— Я подумала, что ты заслуживаешь нормальную вещь. Не потому что я должна. А потому что мне хочется.

Тишина.

Бекки чихнула.

Глеб медленно снял с себя серую футболку — прямо во дворе, при Ире. Та не отвела взгляд. Потому что не привыкла отводить, и потому что видела уже. И потому что цепочка на его груди блестела на солнце, и татуировки на плечах выглядели как картины.

Он натянул новое худи.

Село идеально. Чёрный цвет подчеркнул светлые волосы, зелёные глаза стали ещё ярче, цепочка теперь лежала поверх плотной ткани, и весь он выглядел так, будто это худи сшили специально для него.

— Ну? — спросила Ира, встав на цыпочки и чуть склонив голову набок.

Глеб опустил взгляд на себя. Потрогал вышивку на груди. Поднял глаза на неё.

— Ты охренела, — сказал он.

Ира испугалась на полсекунды. Но потом он добавил:

— В хорошем смысле. Оно дорогое, да?

— Не важно.

— Важно, — сказал Глеб. — Я такие редко покупаю. Потому что жалко денег. И потому что не привык, чтоб мне дарили.

— Привыкай, — ответила Ира просто. — У тебя теперь есть собака-крёстница и соседка, которая привозит из Франции худи.

— А что ещё ты привезла?

— Больше ничего. Всё остальное — для Бекки.

Бекки услышала своё имя, вскочила и лизнула Глеба в руку. Он машинально погладил её по голове, не отрывая взгляда от Иры.

— Спасибо, — сказал он тихо. Так тихо, что Ира едва расслышала.

— Не за что, — ответила она так же тихо. — Ты мой сосед, Глеб. А соседи помогают друг другу.

— И дарят дорогие худи?

— Лучшие соседи — да.

Она развернулась, позвала Бекки и пошла к себе. На полпути обернулась.

— И да! — крикнула она. — Ты в нём очень красивый. Но ты и так знаешь.

И скрылась за калиткой, оставив Глеба стоять посреди двора в новом худи, с собакой, которая не ушла за хозяйкой, а осталась сидеть у его ног.

— Она ебанутая, — сказал Глеб Бекки.

Бекки вильнула хвостом.

— Но худи реально классное, — добавил он уже тише.

Глеб зашёл в дом, встал перед зеркалом. Посмотрел на себя. Чёрное худи сидело идеально. Он повернулся, оценил со спины. Потом снял, аккуратно повесил на спинку стула — так, как никогда не вешал свои вещи.

И сел писать музыку.

Но текст не шёл. В голове крутилось одно лицо. Светлые волосы, виноватая улыбка, воздушный поцелуй на прощание и твёрдое: «Ты заслуживаешь нормальную вещь».

Глеб выругался себе под нос, включил микрофон и записал первую строчку.

Она была про соседку.