Врешь
Мы встречаемся через два дня.
Я выбираю место — маленькая кондитерская на окраине Ниццы, где точно никто из паддока не появится. Тихий уголок, столик у окна, минимум людей.
Я прихожу за полчаса. Заказываю кофе и сижу, нервно теребя салфетку. Сердце колотится так, что кажется — все слышат.
Полярная лиса внутри мечется. Снежная королева давно капитулировала.
Он входит в ровно три.
Чёрные джинсы, серая футболка, лёгкая небритость. Он похудел. Под глазами тени. Но глаза... зелёные, родные, смотрят на меня так, будто я — единственное, что существует в этом мире.
— Привет, — говорит он тихо.
— Привет.
Он садится напротив. Мы смотрим друг на друга. Молчим.
— Ты похудела, — говорит он наконец.
— Ты тоже.
— Я не спал.
— Я тоже.
Он тянется через стол, берёт мою руку. Я позволяю. Тепло его пальцев обжигает.
— Зачем ты ушла? — спрашивает он. — Совсем. Без объяснений.
— Я объяснила.
— Ты сказала про слухи. Про отца. Но не дала мне шанса бороться.
— Шарль, как ты мог бороться? — я выдёргиваю руку. — Что бы ты сделал? Вышел к журналистам и сказал: «Да, мы вместе, пошли вы все»? Ты бы уничтожил свою карьеру. И моего отца.
— Мне плевать на карьеру.
— Не ври.
Он смотрит на меня. В глазах вспышка гнева.
— Ты не имеешь права решать за меня, что мне важно, а что нет.
— Я решала за себя, — мой голос тоже повышается. — За свою семью. За отца, который только начал работать в новой команде. Ты думаешь, ему легко было бы, если бы пошли слухи, что его дочь разбила пару известному гонщику?
— А если бы я сказал, что готов к этому? Что готов ко всему?
— Ты бы не готов был, — я качаю головой. — Ты просто не представляешь, что это такое — когда о тебе пишут гадости каждый день. Когда обсуждают твою внешность, твоё тело, твои фото. Я через это прошла. Я не хочу, чтобы через это проходил кто-то, кого я...
Я замолкаю.
Он замирает.
— Кого ты — что?
— Неважно.
— Важно. — Он наклоняется ближе. — Кого ты что, Аполлинария?
Я молчу.
— Скажи, — требует он. — После всего, после того как ты исчезла на месяц, после того как я с ума сходил, не зная, что с тобой — скажи.
— Я не знаю, — шепчу я. — Я запуталась.
— А я не запутался, — он говорит жёстко. — Я знаю. Я люблю тебя.
У меня перехватывает дыхание.
— Не надо...
— Надо. Я люблю тебя. С первой секунды, как увидел в паддоке. Когда ты на меня посмотрела своим холодным взглядом, а я споткнулся. Я люблю тебя. И ты это знаешь.
— Шарль...
— Что ты чувствуешь ко мне? — он смотрит в глаза. — Ответь честно.
Я открываю рот. Закрываю.
— Я...
— Ты что?
— Я боюсь.
— Чего?
— Всего, — вырывается у меня. — Тебя. Себя. Этого. Того, что будет. Того, что я разрушу твою жизнь. Того, что ты разрушишь мою. Того, что это всё неправда. Того, что это правда.
— Аполлинария, — он проводит рукой по лицу. — Это бессмысленно. Наши страхи не отменяют чувств.
— Ты думаешь, я не знаю? — во мне закипает. — Думаешь, я не понимаю? Я каждую ночь не сплю, думая о тебе! Я смотрю твои фото в телефоне, как дура! Я пишу посты и надеюсь, что ты их увидишь, хотя знаю, что ты не подписан!
— Я подписался.
Я замираю.
— Что?
— Ландо показал, как найти. Я подписался. Не с основного аккаунта, но я читаю всё. Каждый твой пост.
У меня внутри всё переворачивается.
— Ты читал...
— Всё. Про клуб, про рубашку, про то, что ты хочешь танцевать со мной. Я всё читал.
— И молчал?
— А что я должен был писать? Ты ушла. Ты сказала, что нам нельзя. Я ждал, когда ты сама захочешь.
Я смотрю на него и не знаю, что сказать.
— И что теперь? — спрашиваю тихо.
— Теперь я здесь. И хочу понять — ты со мной или нет? Не завтра, не когда пройдут слухи, не когда отец успокоится. Сейчас.
— Шарль, так не работает...
— А как работает? — он повышает голос. — Скажи мне, как? Ты боишься? Я тоже боюсь! Я боюсь, что снова останусь один! Что ты опять исчезнешь! Что я не смогу тебя защитить!
— Ты не сможешь!
— Почему?
— Потому что я не дамся! — я встаю. — Потому что я не хочу, чтобы меня защищали! Я хочу сама решать! И я решила — мне нужно время. А ты не даёшь мне его!
— Я дал тебе месяц!
— Мало! — кричу я. — Мне нужно больше! Мне нужно понять, кто я, что я, чего хочу!
— А я? — он тоже встаёт. — Я не имею значения?
— Имеешь! Поэтому я здесь! Но если ты будешь давить...
— Что?
— Я уйду. Снова. И больше не вернусь.
Мы стоим друг напротив друга. Между нами — стол, две чашки остывшего кофе и пропасть.
— Ты правда готова уйти? — тихо спрашивает он.
— А ты правда готов не давить?
Он смотрит на меня долго. Очень долго.
— Я не могу, — говорит он наконец. — Не могу делать вид, что мне всё равно. Не могу ждать в сторонке, пока ты решишь. Я люблю тебя. И хочу быть с тобой. Сейчас. Не потом.
— А я не могу сейчас, — я чувствую, как глаза щиплет от слёз. — Понимаешь? Не могу. Мне страшно.
— Бояться можно вместе.
— Ты не понимаешь.
— Объясни.
Я смотрю на него. На его зелёные глаза, на шрам над бровью, на руки, которые сжимаются в кулаки.
— Если мы начнём сейчас, под всеми этими слухами, под всем этим давлением — мы не выдержим. Нас раздавят. А я не хочу потерять тебя. Не хочу, чтобы ты потом ненавидел меня за то, что я разрушила твою жизнь.
— Ты не разрушишь...
— Разрушу! — слёзы текут по щекам. — Уже разрушаю! Посмотри на себя — ты похудел, не спишь, психованный. И это только начало!
— Это потому что тебя нет рядом!
— А если я буду рядом — станет легче?
— Да!
— Не станет, — я вытираю слёзы. — Станет только хуже. Нас начнут травить вместе. Каждый день. Каждую минуту. Ты к этому готов?
— Готов.
— Врёшь.
Он молчит.
— Вот видишь, — шепчу я. — Ты даже не знаешь, к чему готов. А я знаю. Я через это проходила. Не в таком масштабе, но проходила. И я не хочу, чтобы через это прошёл ты.
— Ты решаешь за меня.
— Да. Потому что ты не в себе. Потому что ты влюблён и не соображаешь. А я должна соображать за двоих.
— Это нечестно.
— Жизнь нечестна.
Мы стоим друг напротив друга. Между нами — тишина. Тяжёлая, как бетонная плита.
— И что теперь? — спрашивает он тихо.
— Не знаю.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл?
— Я хочу, чтобы ты понял.
— А если я не понимаю?
— Тогда уходи.
Он смотрит на меня. Долго. Потом кивает.
— Хорошо.
Он кладёт деньги на стол. Поворачивается. Идёт к выходу.
— Шарль, — окликаю я.
Он останавливается, не оборачиваясь.
— Я люблю тебя, — шепчу я. — Только поэтому я это делаю.
Он стоит секунду. Потом выходит, не обернувшись.
Я падаю обратно на стул и закрываю лицо руками.
---
Я сижу в кондитерской, пока кофе совсем не остывает. Слёзы высохли, осталась только пустота.
Хлоя не пришла. Я никого не просила быть рядом. Я хотела справиться сама.
Но я не справилась.
Телефон вибрирует. Ландо:
«Ну как? Всё хорошо?»
Я смотрю на экран и понимаю, что не могу ответить. Потому что не хорошо. Всё плохо. Всё кончено.
Я набираю: «Мы расстались. Не пиши мне про него. Пожалуйста».
Отправляю и выключаю телефон.
Выхожу из кондитерской. На улице темнеет, зажигаются фонари. Я иду к остановке такси, сажусь в первую попавшуюся машину и называю адрес университетского общежития.
Не домой. Там отец, там вопросы. В общежитие к Хлое.
Она открывает дверь и сразу понимает всё по моему лицу.
— Проходи, — говорит тихо.
Я захожу и падаю на её кровать.
— Я всё испортила, — шепчу я. — Я прогнала его.
— Зачем?
— Потому что боялась.
— А сейчас?
— Сейчас всё равно страшно. Но ещё и больно.
Хлоя ложится рядом и обнимает меня.
— Дура ты, Полли.
— Знаю.
Мы лежим молча. Потом она говорит:
— Может, оно и к лучшему. Если он не готов ждать — значит, не твой.
— А если готов? А я не дала?
— Тогда ты дура. Но это твой выбор.
Я закрываю глаза.
— Я не знаю, что делать.
— А ничего не делай. Живи. Учись. Время покажет.
— А если не покажет?
— Значит, не судьба.
Я молчу. Потому что не верю в судьбу. Но и в то, что мы будем вместе, уже не верю тоже.
---
Три дня я не включаю телефон.
Живу у Хлои, хожь на пары, делаю вид, что всё нормально. Она ни о чём не спрашивает. За это я её люблю.
На четвёртый день включаю телефон.
Сообщений от Шарля нет.
Ни одного.
Зато есть от Ландо: «Он спрашивал. Я сказал, что ты просила не писать. Он больше не спрашивал».
Я смотрю на экран и чувствую, как внутри что-то обрывается окончательно.
— Ну и правильно, — шепчу я. — Так и надо.
—
Вечером я публикую новое фото.
Я в комнате Хлои, на мне её одежда, волосы нечёсаные, лицо уставшее. За окном — дождь. Фото очень грустное, без намёка на откровенность.
