Мой
Три дня в больнице сливаются в один бесконечный поток.
Я почти не выхожу из палаты. Медсёстры сначала косились, потом привыкли. Лоренцо приносит еду, мать Шарля сухо кивает, но не прогоняет. Мы существуем в странном параллельном мире, где всё, что было раньше, не имеет значения.
Шарль идёт на поправку.
Медленно, тяжело, но идёт. На третий день ему убрали половину трубок. На четвёртый — разрешили есть нормальную еду. На пятый — он впервые сел в кровати сам.
— Смотри, — говорит он, кривясь от боли. — Я почти человек.
— Ты всегда был человеком, — я поправляю ему подушку. — Просто сломанным.
— Это лечится?
— Узнаем.
—
На шестой день приходит Ландо.
— О, живой! — он хлопает Шарля по плечу, тот морщится. — Осторожнее, боец. А то развалишься.
— Не развалюсь, — Шарль улыбается. — Спасибо, что пришёл.
— А то как же, — Ландо садится на стул. — Я тут новости принёс. Хорошие и плохие.
— Давай хорошие.
— Ты пропустишь как минимум полгода. Нога восстанавливается, но на трассу раньше не пустят.
— Это хорошая новость? — усмехается Шарль.
— А плохая — пресса с ума сходит. Про вас двоих уже все трубы трубят. Видели, как она в больницу влетела, видели, как сидит тут сутками. Папарацци караулят у выхода.
Я замираю.
— И что пишут? — спрашиваю тихо.
— Всякое, — Ландо пожимает плечами. — Кто-то рад за вас, кто-то поливает. Обычное дело.
— Отцу звонили?
— Звонили. Он сказал, что не комментирует личную жизнь дочери.
Я выдыхаю. Хоть что-то.
— Он не злится? — спрашиваю.
— Не знаю, — Ландо смотрит на меня. — Тебе лучше самой с ним поговорить.
—
Я звоню отцу вечером, когда Шарль засыпает.
— Пап?
— Полька, — голос у него усталый. — Ты как?
— Нормально. Пап, я...
— Знаю, дочка. Всё знаю.
— Ты злишься?
Пауза. Потом:
— Я переживаю. Ты вляпалась в историю, которая тебя больше. Эти слухи, пресса... Это опасно.
— Я люблю его, пап.
— Знаю.
— И он меня.
— Тоже знаю. Я видел, как он на тебя смотрит. Ещё до всего этого.
— И что мне делать?
— Жить, — говорит отец просто. — Быть с ним, если хочешь. А с остальным разберётесь. Вы взрослые.
— Спасибо, пап.
— Не за что. Я позвоню завтра. И... Полька?
— Да?
— Я горжусь тобой. Ты сильная.
Я сглатываю слёзы.
— Спасибо.
—
На десятый день Шарля выписывают.
Мы выходим через служебный вход, чтобы избежать журналистов. Лоренцо везёт нас в их дом в Монако — большой, светлый, с видом на море.
— Ого, — говорю я, заходя внутрь. — Тут красиво.
— Тут пусто, — отвечает Шарль, опираясь на костыли. — Без тебя.
— Не начинай, — я улыбаюсь. — Я ещё не простила тебе тот месяц.
— А я тебе не простил тот месяц, — парирует он. — Мы квиты.
Мы смотрим друг на друга и смеёмся. Впервые за долгое время.
—
Первые дни в его доме — это привыкание.
Я учусь жить с ним. У него свои привычки, у меня свои. Он не выносит, когда его опекают, но без опеки не может. Я не выношу беспорядок, а он разбрасывает вещи.
— Ты как ребёнок, — ворчу я, собирая его футболки.
— А ты как моя мама, — отвечает он. — Только красивее.
— Лесть не поможет.
— А что поможет?
Я подхожу и целую его.
— Вот это помогает.
—
Он спит плохо. Ему снятся кошмары — та самая авария, удар, темнота. Он просыпается с криком, и я успокаиваю его, глажу по голове, шепчу что-то.
— Прости, — говорит он утром. — Я не должен был...
— Замолчи, — перебиваю. — Ты должен был. Это нормально.
— Ты не устала?
— От тебя? Никогда.
—
Через две недели приходит Ландо.
— О, семейная идиллия! — он разваливается на диване. — Как вы тут?
— Нормально, — Шарль пьёт кофе. — Скучно.
— Тебе скучно? — Ландо поднимает бровь. — С такой девушкой?
— Ему всегда скучно, когда не гоняет, — я сажусь рядом. — Он как ребёнок, которому не дали машинку.
— Эй! — возмущается Шарль.
— Правда глаза режет, — смеётся Ландо.
Мы болтаем до вечера. Обычно, легко, без напряжения. Ландо рассказывает новости из паддока, я слушаю, Шарль мрачнеет.
— Не кисни, — говорит Ландо. — Ты вернёшься. Все вернутся после аварий.
— Знаю.
— Но если будешь киснуть, я тебя сам прибью.
— Спасибо за поддержку.
— Обращайся.
—
Ночью мы сидим на балконе.
Море, звёзды, тишина. Шарль обнимает меня, я прижимаюсь к нему.
— О чём думаешь? — спрашивает он.
— О том, как мы дошли до этого.
— Долго шли.
— Да.
— И много дураков наделали.
— Это точно.
Он целует меня в макушку.
— Я рад, что ты здесь.
— Я тоже.
— Ты не пожалеешь?
— О чём?
— Обо мне. О нас. О том, что будет.
Я поворачиваюсь и смотрю ему в глаза.
— Шарль, я пожалела только об одном — что ушла тогда. Больше никогда.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Мы целуемся под звёздами, и мне кажется, что весь мир замер, чтобы не мешать.
—
Через месяц я возвращаюсь в университет.
Хлоя встречает меня визгом.
— Полли! — она вешается на шею. — Я с ума сходила! Ты пропала!
— Я была в Монако.
— Знаю! Я всё читала! Вы теперь главные звёзды!
— Хлоя...
— Что? Я рада за тебя! Он красивый, богатый, любит тебя — что ещё надо?
Я смеюсь.
— Может, диплом?
— Диплом подождёт, — отмахивается она. — Рассказывай!
Я рассказываю. Про больницу, про его дом, про Ландо, про отца. Она слушает, открыв рот.
— Ты счастлива? — спрашивает она наконец.
— Да.
— По-настоящему?
— По-настоящему.
— Тогда всё правильно.
—
Вечером я публикую новое фото.
Мы с Шарлем на том самом балконе, за спиной море и закат. Он обнимает меня сзади, я улыбаюсь в камеру. Счастливая. Спокойная. Настоящая.
Текст:
«Месяц после аварии. Месяц вместе. Месяц, когда я наконец перестала бояться. Он всё ещё восстанавливается, но уже строит планы на возвращение. А я строю планы на нас. Говорят, Лисы не умеют любить по-настоящему. Врут. Ещё как умеют. Ваша счастливая Полярная»
Отправляю.
Шарль, сидящий рядом, смотрит в телефон и улыбается.
— Ты моя, — говорит он.
— мой, — поправляю я. — Ты тоже мой.
— Идёт.
— Что идёт?
— Сделка.
Я смеюсь и целую его.
Полярная лиса внутри мурлычет.
Снежная королева растаяла окончательно.
И пусть весь мир подождёт.