Выкарабкается
Воскресенье. Гран-при Монако.
Я сижу в своей комнате с ноутбуком на коленях, делая вид, что пишу курсовую. За окном солнечно, но мне всё равно.
Хлоя уехала на выходные к родителям. Отец на трассе — сегодня гонка, он будет там до вечера.
Я не смотрю гонки.
Я запретила себе это месяц назад. Ни трансляций, ни новостей, ни фото. Я даже из паддок-чатов вышла, чтобы случайно не увидеть его имя.
Но сегодня что-то не так.
С самого утра на душе кошки скребут. Я не могу найти себе места, хожу по комнате, роняю вещи, проливаю кофе.
— Успокойся, — говорю я себе. — Это просто нервы. Сессия сказалась.
Но внутри растёт тревога.
Я сажусь за ноутбук, пытаюсь читать. Не получается.
Включаю музыку. Тоже не помогает.
Тогда я просто сижу и смотрю в стену, пытаясь унять дрожь в руках.
—
Телефон взрывается через час.
Я смотрю на экран — Ландо. Потом Хлоя. Потом ещё один незнакомый номер. Потом сообщения от подписчиков в канале.
Я открываю первое, от Ландо.
«Полли, включи новости. Срочно».
Сердце ухает вниз.
Я открываю Telegram-каналы с новостями Формулы-1. И вижу заголовок.
«ЖЁСТКАЯ АВАРИЯ НА ГРАН-ПРИ МОНАКО: ЛЕКЛЕР В БОЛЬНИЦЕ»
У меня останавливается дыхание.
Я читаю дальше, но буквы плывут перед глазами.
«На 47-м круге гонки Шарль Леклер на высокой скорости врезался в отбойник. Машина разрушена. Пилот доставлен в больницу Монако. Информации о состоянии пока нет...»
Я выбегаю из комнаты.
—
В такси я не могу сидеть на месте. Руки трясутся, зубы стучат, хотя в машине тепло.
— Мадемуазель, вам плохо? — спрашивает водитель.
— Быстрее, — шепчу я. — Пожалуйста, быстрее.
Он жмёт на газ.
Я смотрю в телефон, обновляю новости каждую секунду. Пишут разное: кто-то говорит, что он в сознании, кто-то — что без сознания, кто-то — что переломы, кто-то — что всё не так страшно.
Ничего не известно.
— Господи, — шепчу я. — Господи, только не это. Только не он.
Полярная лиса внутри воет. Снежная королева разбита вдребезги.
Я люблю его. Я всегда его любила. И если он сейчас... если он...
Я не могу даже думать об этом.
—
Больница в Монако окружена журналистами.
Я выхожу из такси и пробиваюсь сквозь толпу, не обращая внимания на вопросы. Кто-то узнаёт меня, щёлкают камеры, но мне плевать.
— Аполлинария! — окликает знакомый голос.
Ландо. Он стоит у входа, бледный, растерянный.
— Что? — я хватаю его за руку. — Что с ним?
— Не знаю, — голос у него срывается. — Его только привезли. Никого не пускают.
— Где его семья?
— Уже внутри. Лоренцо здесь, мать летит.
Я смотрю на закрытые двери больницы и чувствую, как мир рушится.
— Я должна войти, — говорю я.
— Полли, тебя не пустят. Ты никто для них.
— Я люблю его, — выдыхаю я. — Этого достаточно.
Ландо смотрит на меня.
— Иди, — говорит он. — Я попробую отвлечь охрану.
—
Я не знаю, как это работает, но через пять минут я уже внутри.
Лабиринты коридоров, запах лекарств, тихие голоса. Я иду, сама не зная куда, пока не вижу его брата.
Лоренцо сидит на стуле у двери в реанимацию. Лицо серое, руки сцеплены в замок.
— Лоренцо, — подхожу я.
Он поднимает глаза. Узнаёт.
— Ты... — говорит он тихо. — Дочь тренера «Макларена».
— Аполлинария. Я... мы с Шарлем... я не знаю, говорил ли он вам, но...
— Он говорил, — перебивает Лоренцо. — О тебе. Много.
У меня сжимается сердце.
— Что с ним?
— Операция. Сломанные рёбра, перелом ноги, сотрясение. Но главное — внутреннее кровотечение. Его штопают уже три часа.
Я опускаюсь на стул рядом.
— Он будет жить?
— Должен, — Лоренцо смотрит на дверь. — Он сильный.
Мы сидим молча. Я не знаю, что говорить. Я вообще ничего не знаю. Я только чувствую, как внутри всё кричит от страха.
—
Проходит час. Потом второй.
Я не смотрю на телефон. Там, наверное, сотни сообщений. Мне всё равно.
Лоренцо иногда уходит куда-то, потом возвращается. Приносят кофе, я даже не притрагиваюсь.
— Почему ты здесь? — спрашивает он вдруг.
— Что?
— Почему ты здесь? Вы же расстались. Он говорил, что ты ушла.
— Я ушла, потому что боялась, — шепчу я. — Боялась слухов, боялась за отца, боялась за него. А теперь...
Я замолкаю.
— А теперь ты поняла, что это ерунда?
— Да.
Лоренцо смотрит на меня.
— Он любил тебя. Любит, наверное. После твоего ухода он был сам не свой. Я никогда не видел его таким.
— Я тоже была не своя, — тихо говорю я. — Я думала, что так будет лучше. А оказалось...
— Что?
— Что без него нет ничего лучше. Есть только пустота.
Лоренцо кивает.
— Если он выкарабкается... не делай так больше.
— Не сделаю. Клянусь.
—
Выходит врач.
Мы вскакиваем одновременно.
— Операция прошла успешно, — говорит он устало. — Состояние тяжёлое, но стабильное. Он в сознании, но пока нельзя говорить. Завтра, возможно, можно будет зайти на пару минут.
Лоренцо выдыхает.
— Можно увидеть?
— Только семье. На минуту.
Лоренцо смотрит на меня.
— Я скажу ему, что ты здесь.
Я киваю. Слёзы текут по щекам, но я даже не замечаю.
—
Он выходит через пять минут.
— Он спросил о тебе, — говорит Лоренцо. — Первым делом.
У меня подкашиваются ноги.
— Что ты сказал?
— Что ты здесь ждёшь. Он улыбнулся. Еле-еле, но улыбнулся.
Я закрываю лицо руками и плачу. Впервые за много недель — не от боли, а от облегчения.
—
Я остаюсь в больнице на всю ночь.
Лоренцо увозит мать в отель, а я сижу в коридоре, потому что не могу уйти. Медсёстры смотрят на меня с подозрением, но не выгоняют.
Утром приходит Ландо. Приносит кофе и бутерброды.
— Ты как?
— Жива.
— Он?
— Выкарабкается.
Ландо садится рядом.
— Ты молодчина, что приехала.
— Я дура, что не сделала этого раньше.
— Сделала сейчас. Это главное.
Я смотрю на него.
— Спасибо тебе. За всё.
— Не за что, — он улыбается. — А теперь иди, поспи немного. Я покараулю.
— Не могу.
— Можешь. Час. Потом разбужу.
Я закрываю глаза и проваливаюсь в темноту.
—
Меня будят через два часа.
— Полли, — Ландо трясёт меня за плечо. — Можно зайти. На пять минут.
Я вскакиваю.
Палата светлая, тихая, пахнет лекарствами.
Он лежит на кровати, весь в трубках и проводах. Лицо бледное, под глазами синяки, губы потрескались. Но глаза открыты.
Зелёные. Родные. Смотрят на меня.
— Привет, — шепчу я, подходя.
Он пытается улыбнуться. Получается криво, но это самая красивая улыбка, которую я видела.
— Ты здесь, — еле слышно говорит он.
— Я здесь.
— Не уходи.
— Никогда.
Я беру его руку. Тёплую, живую, настоящую.
— Я люблю тебя, — говорю я. — Прости меня за всё. За то, что ушла. За то, что боялась. За то, что делала тебе больно.
Он сжимает мои пальцы. Слабо, но сжимает.
— Я тоже люблю тебя, — шепчет он. — Не бойся. Всё будет хорошо.
Я киваю, сглатывая слёзы.
— Мы вместе?
— Вместе.
— И плевать на всех?
— Плевать.
Он закрывает глаза — устал.
— Отдыхай, — говорю я. — Я здесь. Буду ждать сколько надо.
— Не уходи, — повторяет он, уже засыпая.
— Не уйду.
Я сажусь на стул рядом и держу его за руку.
Полярная лиса внутри наконец-то затихает.
Она дома.
—
Вечером я публикую новое фото.
Мы с ним. Не в больнице, конечно. Старое фото, которое Ландо сделал когда-то в паддоке. Мы стоим рядом, я смотрю на него, он на меня. Счастливые. Настоящие.
Текст:
«Сегодня он разбился. Сегодня я чуть не сошла с ума. Сегодня я поняла, что все мои страхи — ерунда. Главное — чтобы он был жив. Он жив. И я больше никогда его не отпущу. Пусть говорят что хотят. Лиса вышла из норы и больше не спрячется. Ваша счастливая Полярная»
Отправляю.
И засыпаю в больничном кресле, держа его за руку.