Красный цвет
Утро в Ницце пахнет морем и выпечкой из маленькой пекарни на первом этаже отеля.
Я стою перед зеркалом в ванной и в сотый раз рассматриваю свое отражение. Светлые волосы сегодня распущены — отец просил выглядеть «поприличнее». Джинсы, простая белая футболка, кеды. Минимум макияжа: только тушь и прозрачный блеск для губ.
Я выгляжу как пай-девочка, которую мама с папой берут на работу.
Только никто не знает, что этой пай-девочке восемнадцать, и внутри нее живет Полярная лиса, которая вчера до двух часов ночи переписывалась с подписчиками и выкладывала мемы про переезд.
Телефон вибрирует. Отец пишет в WhatsApp: «Спускайся, машина у подъезда».
Смотрю на свое отражение еще раз. Глубокий вдох.
— Ну что, Аполлинария, — говорю я себе вслух. — Выходишь в свет. Не опозорься.
Зеркало, как всегда, не отвечает. Оно просто показывает мне девушку с голубыми глазами и лицом, на котором не читается ни одной эмоции.
Идеально.
—
В машине играет ненавязчивый французский джаз. Отеч сидит рядом с водителем и листает какие-то бумаги. Я смотрю в окно на проплывающие мимо пальмы, яхты, дорогие отели.
— Волнуешься? — спрашивает он, не оборачиваясь.
— С чего бы?
— Ну, первый раз в паддоке. Там много народу. Пресса. Команды. Гонщики.
— Пап, я в Нью-Йорке жила. Меня толпой не удивить.
Он усмехается и качает головой. Мы оба знаем, что дело не в толпе. Дело в том, что это его мир, в который он меня сейчас впускает. И в этом мире я должна быть идеальной дочерью нового тренера «Макларена».
Никаких Полярных лис. Никаких дурацких постов. Только лед.
—
Паддок встречает нас гулом.
Я ожидала чего-то другого? Наверное, да. Думала, будет больше гламура, больше пафоса. А на деле — это просто огромный муравейник из людей в униформе, техников с ноутбуками, журналистов с камерами и каких-то важных лиц в костюмах.
Пахнет кофе, резиной и мужским потом.
Отец идет уверенно, как акула, рассекающая воду. Здоровается с кем-то по-английски, перебрасывается парой фраз по-итальянски с каким-то механиком, кивает французам из «Альпин». Я плетусь чуть позади, нацепив на лицо выражение легкой скуки.
Люди оборачиваются.
Я привыкла к этому. Высокий рост, светлые волосья, славянские скулы — здесь, среди загорелых европейцев, я выгляжу как инопланетянин. Белая ворона. Снежная королева, залетевшая в пекло.
— Николай! — к нам подбегает какой-то молодой парень в поло команды. — Вас ждут в моторхоуме, нужно подписать несколько бумаг.
Отец кивает и поворачивается ко мне.
— Посидишь где-нибудь пятнадцать минут? Я быстро.
— Пап, мне не пять лет.
— Знаю, — он улыбается той самой улыбкой, от которой у меня всегда теплеет внутри. — Просто не уходи далеко. И если будут вопросы — я рядом.
Он уходит, а я остаюсь стоять посреди этого бедлама.
Люди текут мимо, как разноцветная река. Кто-то в красном, кто-то в желтом, кто-то в синем. Команды. Сотрудники. Журналисты. Красивые девушки с бейджиками « hospitality».
Я достаю телефон. Просто чтобы занять руки. Открываю канал.
«Я в паддоке. Папа сбежал по делам. Стою как дура посреди толпы и делаю вид, что мне все равно. Спойлер: мне действительно все равно. Но красивые мужчины в обтягивающих комбинезонах — это то, ради чего стоило переться через океан. Шучу. Или нет?»
Набираю, но не отправляю. Потом сотру. Потом.
Прячу телефон обратно и просто наблюдаю.
—
Я замечаю его краем глаза.
Красная форма. Темные волосы. Уверенная походка человека, который знает, что весь этот муравейник существует ради него.
Он идет в окружении каких-то людей — пресс-атташе, инженеров, кажется. Кто-то говорит ему что-то в ухо, он кивает, но взгляд скользит по толпе рассеянно, почти скучающе.
Потом наши глаза встречаются.
Я не отвожу взгляд. Просто смотрю на него в упор, как смотрела бы на незнакомца в метро. Без интереса, без эмоций, просто фиксируя факт его существования.
Он спотыкается.
Буквально. На ровном месте. Его нога зацепляется за какой-то кабель, и он делает неуклюжее движение, чтобы не упасть. Люди вокруг него что-то встревоженно спрашивают, но он их не слышит.
Он смотрит на меня.
Я поднимаю одну бровь. Совсем чуть-чуть. Этот жест я отрепетировала давно — он означает «что вы на меня уставились?» без единого слова.
Шарль Леклер открывает рот.
Закрывает.
Снова открывает.
Я знаю, кто это. Теперь знаю. Потому что вокруг него уже суетятся люди в красном, а на груди у него вышито имя. И еще потому, что отец вчера предупреждал именно о нем.
— Шарль? — кто-то трогает его за плечо. — Ты в порядке?
Он моргает. Трясет головой. Переводит взгляд на говорившего, потом снова на меня.
Я отворачиваюсь.
Делаю вид, что рассматриваю что-то в телефоне. Сердце бьется ровно, пульс не учащается. Внешне — ничего не изменилось.
Внутри — внутри Полярная лиса навострила уши.
Он споткнулся. Он реально споткнулся, увидев тебя. Аполлинария, ты хоть понимаешь, что это значит?
Я заставляю себя не улыбаться.
—
— Девушка! — слышу я голос за спиной. На английском, с легким французским акцентом.
Я оборачиваюсь. Медленно, как учила мама: никогда не показывай, что тебе интересно.
Ко мне идет один из тех людей, что были с Леклером. Молодой, улыбчивый, с бейджем пресс-службы «Феррари».
— Извините, я не хотел вас напугать, — говорит он. — Вы дочь Николая Волкова? Нового тренера «Макларена»?
Я киваю. Один раз. Четко.
— О, отлично! Я Пьер, пресс-атташе. Мы хотели бы взять у вашего отца небольшое интервью позже. Не могли бы вы передать ему?
— Могли бы, — мой голос звучит ровно, как линейка.
Пьер улыбается еще шире. Ему явно комфортно в своей роли гостеприимного француза.
— А вы сами? Первый раз в паддоке? Как вам?
Я смотрю на него. Потом перевожу взгляд туда, где за своей свитой стоит Шарль Леклер и пытается делать вид, что не смотрит в нашу сторону.
— Шумно, — говорю я.
Пьер смеется, думая, что это шутка. Я не шучу.
— Привыкнете! — он машет рукой. — Если что, обращайтесь. Мы здесь все свои.
Он уходит, а я остаюсь стоять на месте. Краем глаза вижу, как Шарль что-то быстро говорит ему, когда Пьер возвращается. Тот пожимает плечами и что-то отвечает.
О чем они говорят? Обо мне?
Телефон вибрирует. Отец: «Освободился, иду к тебе. Где ты?»
Я набираю: «У входа в моторхоум „Феррари". Тут ко мне подходили, просили передать, что хотят интервью».
Через минуту отец появляется из толпы. Целует меня в макушку (я позволяю, хотя терпеть не могу нежности на публике).
— Ну как ты? Не скучала?
— Пап, прошло пятнадцать минут.
— И то верно, — он улыбается. — Пошли, познакомлю с командой. Там ребята хорошие.
Я иду за ним и чувствую спиной чей-то взгляд. Прожигающий, почти физический.
Я не оборачиваюсь.
—
Вечером, в номере, я лежу на кровати и листаю фотографии в телефоне. Кто-то из подписчиков просит показать паддок. Я выбираю несколько фото: общий план, моторхоумы, кусочек трассы вдали.
Никаких лиц. Никаких гонщиков.
Но перед тем как отправить пост, я залипаю на одном кадре. На заднем плане, случайно попавший в объектив, стоит Шарль Леклер. Он разговаривает с кем-то из команды, но голова повернута чуть в сторону. Туда, где в тот момент стояла я.
Случайность?
Я приближаю фото. Даже при плохом качестве видно выражение его лица. Растерянное. Удивленное. Как будто он увидел привидение.
Пальцы сами набирают текст:
«День в паддоке. Папа доволен, команда приветливая, кофе отвратительный. Из развлечений — наблюдать, как взрослые дядьки в красных комбинезонах теряют дар речи при виде незнакомых девушек. Драма на миллион. Жду завтрашнего дня, чтобы продолжить наблюдения. Ваша Лиса»
Отправляю и выключаю звук на телефоне.
В голове крутится одна мысль: это ничего не значит. Просто случайность. Просто устал, просто задумался, просто споткнулся.
Но Полярная лиса внутри меня довольно щурится и записывает этот эпизод в блокнотик.
Шарль Леклер. Первая встреча. Счет 1:0 в пользу неизвестной блондинки.
Засыпая, я думаю о том, что завтра снова пойду с отцом в паддок.
И о том, что красный цвет мне всегда нравился больше остальных.