Глава 26
В детстве, когда они с мамой только пытались переехать в Россию, Яну казалось, что дни тянутся бесконечно долго. Он постоянно спрашивал у нее - долго ли им еще оставалось. Мама всегда отвечала, что скоро они приедут, но это «скоро» превращалось в день, два, в неделю и месяц. Но Ян верил - если мама сказала, что скоро все будет хорошо, значит, будет.
Хотя, конечно, едва ли это было возможно - тогда Ян еще не понимал, что происходило. Мама просто разбудила его однажды утром и сказала, что пора Яну увидеть страну, где говорят на русском. Этот язык Ян любил - он был их с мамой секретным. Можно было рассказывать ей о том, как мальчишки из соседнего дома воровали яблоки, о том, как к ним во двор зашла кошка, о том, как Ян случайно свалился с забора и порвал рукав. Это казалось игрой - если сказать слова на русском, мама не будет злиться, потому что это не настоящий разговор, а понарошку. Герои сказок тоже иногда приплывали в города, где все люди говорили на языке, им не ведомом, и Ян воображал себя отважным путешественником, готовым разоблачить заговор и спасти короля. Тогда он даже не понимал, зачем мама хотела, чтобы он выучил второй язык - ему просто нравилось, что время, когда он учил слова, вечно занятая мама проводила вместе с ним.
Потом он понял, что мама уже тогда планировала уезжать - на это ей потребовалось довольно много времени. Ровно столько, чтобы накопить деньги на переезд одинокой неженатой женщины с маленьким ребенком, которому не исполнилось и пяти.
Она боялась - жизнь на границе всегда давалась тяжело. Потом, когда Ян стал чуточку старше, она рассказывала ему, что в Лотарингии никогда не было спокойно. Ее раздирали между собой Германия и Франция, как двое детей не могут поделить игрушку. Невозможно было выбрать сторону - каждый день заставлял делать новый выбор. И когда Лотарингию снова отдали Германии, его мама решила, что пора бежать.
Однажды она сказала ему самые жестокие слова на свете: «Может быть, если бы тогда я не узнала, что беременна тобой, я бы уехала сразу. Может быть, тогда я бы смогла найти свое счастье». Ян тогда не понял, что это значит, но все равно заплакал - столько тоски было в голосе матери. Она взяла его на руки, обняла, попросила прощения и назвала его своим счастьем. Ян ей поверил, хотя еще долго не мог перестать плакать.
А она повторяла, что все будет хорошо - хотя хорошо тогда не было. Они переезжали с места на место, все кривили лица, когда понимали, что Ян рожден вне брака, что какая-то молодая глупая девчонка сбежала с сыном, которого где-то нагуляла. И так и не могли новый дом - а мама все тащила его за собой вперед.
Может быть, для нее этим «хорошо» был не новый дом, а красивая лента, купленная на ярмарке в каком-то маленьком приграничном городе, или вкусное печенье, всего одно на них двоих. Мама тогда разломила его на две неравные части - и то, только потому, что Ян капризничал и не хотел есть один.
Наверное, на то безумное путешествие до России мама потратила все имеющиеся у нее в запасе силы и волю - она умерла через два года после приезда в Смоленск. Через два года после того, как решила стать женой Гонецкого - и только потом Ян узнал, что для ее это был мезальянс.
Но в России у нее не было ничего, кроме маленького сына, а красивое, похожее на шорох шелка, имя Олимпия Деклермон, не значило ничего.
Отец называл ее ласково-липко Липой, а Ян узнал нежное русское «matushka».
Он плохо помнил, как матушка выглядела. У отца в кабинете стоял ее маленький портрет на рабочем столе - у нее были кудрявые волосы, прямо как у самого Яна, чаще спутанные, чем похожие на красивые витые кудри других дворянок, руки, покрытые мозолями от тяжелой работы. От нее пахло цветами и мылом, и Ян помнил, как любил после ее смерти утыкаться носом в ее подушку, чтобы уловить этот уходящий аромат.
Потом подушку выстирали, и даже этого у Яна не осталось.
Но он все еще помнил, как страшно ему было засыпать каждый вечер, и как он боялся, что маминой мечты - красивого города из сказки с разноцветными крышами, который она называла напевно «Санкт-Петербургом», - они так и не достигнут.
В чем-то Ян оказался прав - мама Петербурга так и не увидела, зато туда приехал он сам и повязал ту самую красивую ленту с ярмарки на одном из мостов. Может быть, на Святки мама придет туда и заберет ленту себе.
И теперь он снова оказался в том пугающем безвременье, как тогда, во время путешествия. Не было ничего, кроме смутной цели, до которой он был обязан дойти. В тот раз он шел ради мамы, в этот - ради Веры.
Она была чем-то на нее очень похожа - это Ян понял далеко не сразу. Мама была тонкой и ощутимо хрупкой, отец мог подхватить ее на руки легко, как веточку дерева в руки, а Вера всегда казалась незыблемой и сильной. Но в них было кое-что общее - одинаковая сила идти вперед наперекор всему.
Ян так никогда не умел - наверное, расхлябанность досталась ему от отца, и тогда понятно, почему мама решила не становиться женой такого человека. Если бы она встретила своего сына взрослым, скорее всего, стала презирать бы и его - но только Ян не знал, что он может сделать иначе.
Он просто не понимал, откуда в этих женщинах берется столько силы, откуда в них столько надежды, что получится что-то, важное для них. Сам он никогда так не умел - потому что все еще жил в том вечном «скоро», которое никак не наступало.
И теперь он брел по подземельям и не знал, сколько прошло времени.
Ждет ли его кто-то там, наверху? Или, может быть, Вера уже давно во всем разобралась и уехала домой?
Будет ли она ждать его?
Он помнил тот раз, когда он пропал на несколько дней, и помнил взгляд Веры - полный обиды и разочарования. Она ничего не сказала, но Ян знал, что не простила.
В тот раз он поддался слабости - хотел сдаться полиции. Хотел рассказать всю свою историю в надежде, что они докажут, что его можно арестовать. Тогда бы не пришлось больше врать Вере о том, что он способен хоть на что-то.
Ведь с самого начала было известно, что нет.
Но он оказался не способен даже на это - повернул назад, не дойдя до участка, и еще несколько дней бродил по Петербургу, не особо отслеживая, в какую именно сторону он идет. Может быть, если бы он шел достаточно долго, то дошел бы родной Лотарингии, где ему не пришлось притворяться русским, и он бы стал притворяться немцем. Или он бы выбрал неправильное направление и ушел в Сибирь.
Ян споткнулся за выбоину в камне и схватился за стену, чтобы не упасть. Он не чувствовал голода, но уже начинал уставать. Казалось, будто лабиринты никогда не закончатся - они расходились во все стороны почти бесконечно, и коридоры таяли в темноте.
Колокола и монеты все еще звенели - хотя Ян почти перестал замечать этот звук. Теперь он казался настолько же привычным, какой со временем стала быстрая русская речь.
Ян пнул злосчастную выбоину, больно ударился пальцами о камень. Ну конечно! Нужно было сначала думать, а потом делать.
А потом он поднял голову и увидел то, чего точно не ожидал - мужчину, который куда-то катил тележку.
Это был очень немолодой, полный человек, с внушительного размера усами. Он казался каким-то смятым, похожим на старый лист бумаги, залитый молоком. Одежда - модная, но серая, глаза тоже серые и совсем блеклые, волосы будто бы посыпанные пеплом.
Яна мужчина не заметил и пошел дальше.
- Стойте! - крикнул Ян и попытался схватить мужчину за рукав. Тот на зов никак не отреагировал, даже головы не повернул и спокойно пошел дальше. Его тележка громыхала на каждом неровно уложенном камне, а внутри перекатывались несколько монет.
Ян насупился и хмыкнул.
Вот же необщительный попался!
- Да стойте же вы, - Ян без труда обогнал мужчину и встал у него на пути, но тот обогнул Яна, как обходят столб, и покатил тележку дальше.
Не оставалось ничего, кроме как идти за ним.
Ян продолжал звать мужчину, надеясь, что хоть пару слов от него услышит. Хотя бы замечание в воздух, что очень раздражает, когда всякие глупые мальчишки лезут не в свое дело.
Но мужчина просто шел дальше - туда, где звон монет становился громче.
Это Ян тоже понял не сразу, только тогда, когда гул стал почти невыносимым.
- Ты же тоже это слышишь? - недовольно он спросил у мужчины, но тот, конечно, так ничего и не ответил.
Он вкатил тележку в небольшое пространство - точно такое же по размерам, как и комнаты, какие раньше видел Ян, - но в этот раз кое-что изменилось. У стен стояли станки для печати денег - покрывшиеся пылью, будто их давно уже никто не трогал. А вот рядом - для чеканки монет. И оттиски, и кисточки, и горка уже воссозданных монет.
Мужчин уронил свою тележку на землю, сгреб готовые монеты со стола в нее.
- Ты здесь один? - еще раз попытал удачу Ян.
Разумеется, ему снова никто не захотел отвечать.
Мужчина поднял тележку и пошел в следующий зал - едва Ян к нему подошел, по голове с новой силой ударил колокольный звон.
В нем еще три человека сгружали уже отчеканенные монеты в колокола - брали горстями в руки из тележек вроде той, что вез встреченный Яном мужчина, а потом ссыпали в колокола.
И, сколько бы они не сыпали, больше монет в колоколах не становилось. Мужчина поставил перед ними новую тележку.
- Мало, - недовольно сказал более молодой мужчина с родинкой у глаза, придававшей ему надменное выражение лица.
- Я привезу еще, - покорно согласился мужчина.
- Надо было уже привезти! - юноша с родинкой пинком отправил тележку в дальнюю часть зала.
Ян наблюдал за тем, как мужчина покорно пошел за тележкой, а потому не заметил, как рядом с ним оказался еще один человек - и прошел насквозь.
Почему они слышат друг друга, но не реагируют на Яна? Это безумно злило и обижало. И как помочь тем, кто его попросту не видит?
Кто они вообще такие?
Итак, мятый мужчина, юноша с родинкой у глаза. Еще один - тоже немолодой, сухонький, с сединой на висках. И последний - тучный, но крепкий. Он казался почему-то самым надежным.
Он из чувства долга попытался заговорить с каждым из них, но ничего так этим и не добился. Мятый мужчина привез еще одну тележку денег, потом седой ушел в соседний зал и, судя по звукам, занялся там чеканкой новых денег.
Ян прислонился к стене, не уверенный, что удержится на ногах. Значит, где-то далеко в лабиринтах под городом четверо мужчин чеканят монеты, с потом ссыпают их в колокола. Что тут происходит? Этому месту Лета отдала годы жизни?
При чем тут вообще Лета?
- Мыльников! - вдруг зло крикнул юноша. Ян давно заметил, что он тут самый недовольный - хотя, судя по всему, особых привилегий не имел и трудился наравне с остальными.
Ян вздрогнул.
Мыльников?
На зов отозвался мужчина с сединой - устало поднял голову и недовольно посмотрел на юношу с родинкой.
- Чего тебе?
- Побыстрее ссыпай деньги, а то еле шевелишься, как сонная лягушка, - на эти слова человек, названный Мыльниковым, лишь досадливо крякнул. А Ян судорожно копался в памяти, пытаясь понять, где слышал это имя.
Ну точно же, один из убитых. У него осталась сестра, которая унаследовала дело.
Но если он убит...
Ян еще раз осмотрел мужчин, ощущая, как в груди нарастает ужас. Неужели они все тут мертвые? И поэтому не видят его?
В целом, это вполне понятно, учитывая, что они живут под землей и едва ли едят и выходят на свет.
Одного из них он точно где-то видел - кажется, на фото, которое сделала Василиса. Портнов - вот он, крепкий, тучный, с клочкастой уродливой бородой. Может, он и не умер, потому что фото сделали? Тогда остаются еще Елисеев и... Машины? Марьины? А они почему тут?
- Прохор Ильич? - неуверенно позвал Ян Портнова. Может быть, так будет чуть более действенно?
Тот задумчиво повернул голову в его сторону.
- Кто здесь? - его голос звучал глухо и гулко, будто в пустую вазу уронили мячик.
- Я здесь, - Ян сделал шаг к нему. Это было страшновато - а вдруг они опасны? Конечно, не то, чтобы у него все в жизни было хорошо, но вдруг может начаться что-то более опасное? Судя по тому, что никто не оставил мемуаров о встречах с призраками, их пока никто не пережил.
Портнов прищурился.
- Что ты здесь забыл?
Ян задумчиво прикусил губу. Не хотелось отвечать бездумно - но какой дать ответ на такой вопрос?
- Я хочу найти ответы.
Портнов никак не отреагировал, и Ян понял, что ответ дал неправильный. Вот ведь какие призраки капризные! Обиделся, видимо.
- Я забыл тут ответы, - попробовал Ян еще раз, и на этот раз Портнов угрюмо кивнул.
- И ты думаешь, что тебе помогут мертвые?
- Я думаю, что да, - голос у Яна чуть дрожал. Интересно, есть ли у него право на еще одну ошибку? И что случится, если Портнов больше не захочет с ним говорить?
Портнов задумался. Золото оглушительно гремело, рассыпаясь по стенкам колоколов.
- Ты можешь задать три вопроса, - решил он.
Ян тяжело вздохнул и огляделся. В зале не было ничего, кроме тележек, колоколов и золота. Все станки и столы остались в предыдущем - и теперь он мог присесть только на землю. Решение вообще глупое, конечно, но он очень устал идти. Голова давно казалась тяжелой, а от звона с каждым мгновением болела все сильнее. Он не был уверен, что сможет придумать хоть один, если продолжит стоять посреди зала, где на него может напасть кто угодно.
Он выбрал один из углов и отошел к нему.
Прислонился затылком к стене, почувствовал, как по позвоночнику от него ползет холод.
- Почему Лета вас убила?
Портов рассмеялся.
- Это сложный вопрос. Длинный.
- Но ты обещал ответить.
- И отвечу, - кивнул он. - Это не она нас убивает. Нас убивает ее цирк - это страшное место, гиблое. Нужно было все закрыть, но мы с Мыльниковым решили, что это хорошее место сбыта фальшивок, вот и решили оставить. Думали, что умнее всех! Только кто же знал, что это сам цирк решил, что хочет жить дальше, - и Портнов умолк.
- Ты не дал ответ на вопрос, - напомнил Ян.
- Какой нетерпеливый мальчишка! Я думаю, как бы тебе объяснить, - прозвучало с интонацией «чтобы даже ты своими куриными мозгами додумался». - А эта девчонка, Лета... Она просто его руки, которыми цирк тянется за свою ограду. Мы обманули его. Мыльников обманул меня. Не все деньги передал, часть себе оставил, выкупил на них загородное имение. Я бы простил, честное слово, простил! Но цирк не прощает. И Лета тоже была Мыльниковым обижена. Одна обида, помноженная на другую, дают великую магию, очень опасную магию. Мы ее обидели! - восторженно всплеснул руками Портнов. - Представляешь, какая-то девка поубивала столько народу, только потому, что ее обидели! Сумасшедшая, точно скажу, что сумасшедшая.
Ян нахмурился. Он не понимал.
- Кто после вашей смерти стал директором цирка?
- Никто! Его же не существует, - Портнов расхохотался, и золото зазвенело сильнее. - Он сгорел, его подожгла моя дочурка. Моя сильная, смелая девочка, - он улыбнулся. - Жаль только, что она тогда не успела понять, что просто сжечь шатры и фургоны будет недостаточно. Теперь цирк - только призрак, но Лета-то живая. И пока она жива, цирк будет стоять. А Василиса станет его директрисой, если выберет смерть. Я ее вижу, она на распутье - хочет получить свои лавки, те, которые должны достаться ей по праву. Но Руслан-то ничегошеньки не отдаст! - Портнов усмехнулся.
Ян покачал головой. Это все звучало как полная бессмыслица.
- Почему вы сейчас находитесь здесь?
- Потому что подписали договор, - весело фыркнул Портнов. - Его составила Лета, тогда, когда мы еще только планировали сбывать денежки через цирк. Тогда мы думали, что это забавно! Что какая-то девчонка решила, что она самая главная тут. А оказалось, что она и правда была главной.
Это был последний вопрос - и Портнов отвернулся от него, снова занявшись золотом. А Ян сполз по стенке вниз.
Значит, все эти четыре купца сбывали через цирк фальшивки, чем-то обидели Лету, и та решила их убить? А после смерти они попали сюда, потому что подписали какой-то договор?
Найти договор почему-то казалось очень важным - может быть, тогда он сможет придумать, как освободить их отсюда? И тогда Лета тоже... получит свободу? Портнов сказал, что цирк будет опасен до тех пор, пока Лета жива. И еще - что Василиса может стать его наследницей, но только если выберет смерть и цирк.
Ну, судя по всему, что Ян про нее знал, Василиса едва ли согласится на такое. А если и да - то только для того, чтобы построить всех чертей в аду.
Но где искать договоры? В этом зале точно не было ничего - и тогда Ян вернулся в предыдущий, перевернул все столы вверх ногами, но там тоже ничего не обнаружил. Может быть, Лета хранила их где-то у себя в цирке?
Может быть, Вера уже их нашла?
Некстати вспомнилось, что Вера еще хотела найти убийцу его отца - и была уверена, что это один и тот же человек, что и убивший других купцов. Сможет ли она поверить, что это сделала Лета? При мысли об этом Яну стало дурно. А если она начнет выяснять больше про Гонецкого?
Нужно было возвращаться обратно. Теперь он знает, как попасть в тоннели, если не получится ничего найти в цирке, вернется сюда, попробует разговорить других купцов. Мятый, наверное, Елисеев, а самый молодой, скорее всего, Марьин. Как жаль, что Ян не помнит их имен! Он попытался позвать по фамилиям, но те лишь продолжали ссыпать золото в колокола. Только уже в момент, когда Ян решил уходит, Марьин недовольно буркнул:
- Пользы от тебя никакой! Скорее бы ночь, чтобы пришел помощник, - Ян весь обратился в слух, но больше купцы ничего не говорили, и узнать, что за таинственный помощник, так и не удалось.
Ян вышел в первый же пустой зал и подпрыгнул, пытаясь изо всех сил ударить кулаками по потолку. Если он прав, то совершенно неважно, как далеко он прошел, выход все равно будет наверху. Нужно только до него достучаться.
Ладони больно ударились от каменную кладку, Ян зашипел, но попробовал во второй раз. Теперь он не успел разжать руки, и стукнулся костяшками пальцев. На третий прыжок потолок немного поддался и прогнулся.
Руки болели все сильнее, но за ударами звон монет стал тише. Ян ударил еще несколько раз, схватился за обломки камней и попытался подтянуться наверх. Камень съехал, и он грохнулся обратно, сильно ударившись спиной. Волна боли поднялась по позвоночнику до шеи, и у него перехватило дыхание.
Еще несколько минут Ян так и лежал на холодном камне, пытаясь прийти в себя. Главное, чтобы он себе ничего не сломал.
Встал с большим трудом, чуть качнулся в сторону - голова казалась совсем тяжелой и неприподъемной. Во второй раз он выбирал камень осторожнее, схватился за него, потянулся наверх, засучил ногами.
Перебирать руками было больно - при каждом движении все раны ныли, и очень хотелось просто закрыть глаза и позволить себе утонуть в золотом звоне, но Ян напоминал себе - он должен найти договоры. Он должен сделать так, чтобы больше цирк никому не вредил.
Даже если после этого Вера его возненавидит.
Она и так никогда его не любила - потому что нельзя любить того, кто приносит разочарование и боль, - так что он сможет это принять.
Ян выполз наверх, откатился от края дыры, сделал глубокий вздох. И понял, что больше не слышит звона.
Облегчение накрыло его оглушительной волной тишины - а ведь он и подозревал, что мир вокруг него такой тихий. Он слышал свое дыхание, едва слышимый шелест ветра, скрип старого дерева.
И больше ничего.
Ян встал - сначала на колени, потом, ухватившись за столик, на ноги. Было больно делать глубокие вздохи шевелить пальцами - на них страшно было даже смотреть. Краем глаза он видел какое-то кровавое месиво, но вот разглядывать совершенно не хотел. И так понятно, что жутко больно!
А еще он не хотел идти к Вере сразу - пока ему нечего ей сказать. От одной мысли, что она посмотрит на него со своим вечным укором во взгляде, а потом произнесет: «И ради этого ты пропадал?», ему становилось совсем погано на душе.
Тогда оставался Матвей - которого Ян так жестоко прогнал, когда тот хотел помочь.
Пошатываясь, он пошел к двери, распахнул ее, зажмурился от яркого света, который моментальной болью вонзился в виски. Кажется, отсюда до дома Матвея идти минут двадцать - остается надеяться, что его выдержки хватит ровно настолько, чтобы прийти и объяснить, что случилось.
Упасть на входе и залить все кровью будет совсем невежливо.
Подъем по лестнице оказался самым сложным - а ведь Яну пришлось пройти через улицу, запруженную народом. И кто вообще делает их такими крутыми? Приходилось держаться за перила, что отзывалось пульсирующей болью в руках.
Сначала он осторожно позвал Матвея, потом постучал в дверь. Хотел ботинком, чтобы не тревожить руку, но потеряв равновесие, он чуть не скатился с лестницы обратно, поэтому пришлось все же по старинке. На дереве остался кровавый отпечаток.
- Какого... - Матвей выглянул за дверь, а когда он увидел Яна, его глаза расширились. - Ян?
- Пока вроде бы да, - неловко рассмеялся он, не зная, радоваться ли ему, что не пришлось ждать Матвея под дверью, или бояться, что сейчас ему устроят скандал.
- Что... - Матвей увидел его руки, и его глаза стали еще шире. - Что случилось?
- Подрался со стеной, - честно признался Ян, сделал шаг внутрь и чуть не свалился на пол, но Матвей все же успел подхватить его под локти и поставить ровно.
- Ты ушел из тоннелей? Давно?
- Полчаса назад где-то, - Ян уткнулся лбом ему в плечо. Комната вращалась все быстрее, но он был обязан сначала рассказать все Матвею. А это значит, что придется поднять такую тяжелую голову, чтобы он мог увидеть его лицо. И как же Ян сразу не понял, что Матвей глухой? Наверняка же были и другие предпосылки.
- Что случилось? - Матвей подвел его к кровати и чем-то зашуршал рядом.
- Я узнал, кто убил купцов.
- Лета?
- Откуда ты... - Матвей приложил к рукам Яна что-то холодное, и он зашипел от неожиданности.
- Мы с Верой искали места сбыта фальшивок. Очень многое указывает на Лету. Но я в это не верю.
- Почему? - Матвей начал протирать его руки смоченной тряпкой. Вроде бы и осторожно - но в тот момент Ян бы скорее согласен на ампутацию. Казалось, жгло каждый нерв.
- Я знаю про убийство твоего отца, - объяснил Матвей. - Точнее, приемного, надо полагать. Он убит почти двадцать лет назад, а в то время Лета точно была еще ребенком.
- Она тут не при чем, - Ян отдернул руку, не дав ему прикоснуться тряпкой еще раз. Матвей укоризненно на него посмотрел и потянул его за запястье обратно. - Гонецкого убил я, ты же сам говорил об этом.
- О, так ты хочешь это сейчас обсудить? - весело фыркнул Матвей.
- Видимо, придется.