Глава одиннадцатая. Just a Hunch.
Ночь после разговора с матерью тянулась бесконечно. Т/и не спала. Лежала и смотрела на потолок, где плясали отблески уличного фонаря.
Кулон на шее был тёплым, почти живым, постоянным напоминанием о Генри. Но это напоминание было молчаливым. Оно не давало ответов. Её взгляд снова и снова возвращался к комоду. «Не трогай камень, пока я не вернусь. Доверься мне в этом».
Но он вернулся. И дал ей новый камень. Значит ли это, что теперь можно? Или это была ещё одна граница, которую нельзя пересекать?
Мысль о том, что ключ к её прошлому лежит в двух шагах, сводила с ума.
Она встала. Пол был холодным под босыми ногами. Она подошла к комоду, отодвинула стопку носков и достала оттуда тот самый, первый камень. Тот, что вызывал видения. Она зажала его в кулаке, ожидая вспышки, боли, воспоминаний. Но ничего не произошло. Только кулон на её шее стал чуть теплее, будто реагируя на соседство. Как будто новый камень блокировал действие старого.
Разочарование было таким горьким и острым, что она едва не швырнула камень в стену. Даже это у неё отняли. Генри контролировал и попытку вспомнить. Потому что это был слишком болезненный способ..
Она могла бы снять кулон, но помнила его слова и верила ему.
Усталость, горечь и отчаяние накрыли её с головой. В этот момент слова матери прозвучали в ушах не как угроза, а как спасительный совет: «Оставь это. Оставь его. Это тебя погубит».
А что, если мать права? Что, если все эти поиски, этот хаос в пальцах, этот опасный, пугающий парень — всё это просто дорога в никуда? К боли и потере себя? Может, проще… сдаться? Стать обычной? Попробовать, хотя бы на время.
С этим почти облегчающим решением она, наконец, уснула, зажав в руке оба камня — холодный и тёплый.
Утром она проснулась с пустой головой. Она намеренно выгнала оттуда все мысли о Генри, о 001, о лаборатории. Она позавтракала молча, кивнула матери, которая смотрела на неё с настороженной надеждой, и заперлась в комнате с учебниками.
Она учила химию. Не потому что хотела, а потому что это было сложно, требовало полной концентрации и не оставляло места для других мыслей. Она выводила формулы, заучивала валентности, решала задачи. Руки не покалывали. Камень под футболкой молчал. Мир сузился до страницы учебника. Это было скучно, безопасно и невыносимо тоскливо.
В её рацию пару раз пищала Робин, спрашивая, как дела. Т/и коротко отвечала: «Учусь. Мама перевела на домашнее. На время».
— Что?! — возмутился в эфире Стив. — Это он во всём виноват! Она что, совсем с ума сошла, запирая тебя?!
— Стив, заткнись, — шипела Робин. — Т/и, ты серьёзно?
— Всё в порядке, — монотонно повторяла т/и. — Мне нужно позаниматься.
Она выключила рацию. Обычная жизнь. Вот она.
Т/и пыталась заниматься нормальными делами. Пересмотрела все кассеты с фильмами, что нашла в шкафу. Перебрала вещи, сложила их снова. Даже попыталась испечь печенье по рецепту из старой кулинарной книги матери. Получился странный, подгорелый ком, который она всё равно съела, сидя на кухонном полу, чувствуя себя нелепо и одиноко. Она чувствовала, что ее жизнь превращается в игру, где все роли были написаны кем-то другим, а её собственная душа виделась лишь смутной, неудобной тенью.
Но девушка не могла полностью отбросить мысли о Криле как бы не пыталась. Это были яркие вспышки, навязчивый, сладкий яд. Она ловила себя на том, что вспоминает как солнечный свет играл в его волосах, когда он стоял у дерева. Как его длинные, холодные пальцы касались ее. Она боялась. Тосковала по нему. И эта смесь страха и тоски была единственным чувством, которое казалось её собственным, невыдуманным.
Однажды, посреди зубрёжки, она услышала скрип качелей во дворе. Сердце ёкнуло, и она метнулась к окну, надеясь увидеть его неподвижную фигуру у окна напротив или внизу. Но двор был пуст. Лишь одна цепь качелей слабо раскачивалась от ветра. Разочарование было таким острым, что она прислонилась лбом к холодному стеклу и простояла так, пока сумерки не начали красить небо в лиловый цвет.
Ее сжигал изнутри тот факт, что парень за эти три дня даже не пришел к ней и не задался вопросом куда она пропала.
***
Вечер четвертого дня выдался особенно тихим. Мать ушла на ночь. Т/и сидела, уставившись в учебник, где буквы уже давно перестали складываться в слова. Вдруг в окно её комнаты раздался тихий, но отчётливый скребущий звук — будто кто-то провёл галькой по стеклу.
Она вздрогнула и отдернула занавеску. В темноте, прижавшись к стене дома, еле держась руками за карниз и стоя ногами на крыше одноэтажной пристройки были— Робин, с лицом, искажённым преувеличенной серьёзностью шпиона из плохого фильма, и Стив, который пытался выглядеть крутым и собранным.
«Открой! Срочное дело!» — прошептала Робин, её голос был едва слышен через стекло.
«Ты что, с ума сошла? Мать может…»
«Она отдыхает после смены, я проверила, — прошипела Робин, протискиваясь в комнату. — Молчи и слушай. Твой домашний арест продлится ровно до завтрашнего вечера».
Т/и распахнула створку, и они, как пара грациозных (Стив) и не очень (Робин) котов, вскарабкались внутрь.
«Фух, живы, — выдохнула Робин, отряхиваясь. — А мы уж думали, ты в коме от скуки или мама приковала тебя к батарее цепью. Почему рацию вырубила?»
«Я… пыталась отвлечься и жить обычной жизнью», — тупо ответила т/и, всё ещё ошеломлённая их появлением.
«Ну, прости, но это скучно, — заявил Стив, снимая с плеча здоровенную, подозрительно тяжёлую спортивную сумку. Он с грохотом поставил её на пол, и изнутри донёсся знакомый металлический лязг. — Мы три дня не спали, пока ты тут в учебном раю пребывала. И у нас есть для тебя… ну, не подарок. Скорее, билет в один конец на аттракцион «Очень Плохие Идеи». Но увлекательный!»
Робин уже разворачивала на кровати большую, потрёпанную на сгибах дорожную карту штата. Она была испещрена пометками, сделанными размашистой рукой Стива.
«Смотри, — Робин придавила угол карты учебником по химии. — Брекенридж. Три часа езды к северо-западу. Маленький, сонный городок, известный только яблочными садами и тем, что все молодёжь оттуда сваливает.»
Стив ткнул пальцем в зелёное пятно леса к востоку от городка.
«А вот здесь, по слухам стариков из местного бара «Ржавый гвоздь», находятся заброшенные корпуса. По документам — склад запасных частей к сельхозтехнике, 1978 года постройки, брошен в 1981-м. Слишком быстро, да? И слишком капитально для склада. Местные обходят это место стороной. Говорят, что там «нечисть» и иногда горит свет.»
«А еще я слышала, что местные сталкеры говорили, что это мог быть филиал или дублирующая площадка заброшенной Лаборатории Хоукинса (ведь закрылись они примерно в одно время), — закончила за него Робин, её глаза горели азартом исследователя. — Меньше, тише, может, для особых проектов. Тот, что тут был раньше всех закрыт и забыт».
Стив посмотрел на т/и, и в его глазах горел нешуточный азарт охотника.
«И вот загвоздка. Твой приятель Крил, в свой прошлый «академический отпуск» наводил справки об этом районе. Не напрямую, конечно. Но мой… э-э-э… источник в школьной канцелярии слил, что среди бумаг по его отсутствию была справка о необходимости посещения «семейного архива» в том самом округе, где находится Брекенридж.»
«Он ездил туда, — тихо сказала т/и, и в груди что-то болезненно сжалось. Не от страха, а от предвкушения.
«Вероятнее всего, — кивнула Робин. — И если это и вправду какое-то ответвление Лаборатории, то…»
«То там могут быть ответы, — закончила за неё т/и. — Насчёт 001. Насчёт меня.»
Стив с удовлетворением хлопнул по своей сумке.
«Вот потому мы и пришли. Завтра суббота. Мы конечно учимся, но мать твоя, если не ошибаюсь, в субботу работает до вечера. Мы выезжаем сразу после занятий. Я за рулём. У нас есть всё: фонари на случай, если полезем внутрь (но это только в крайнем случае!), рации, аптечка, перчатки, респираторы от пыли и асбеста — я не дурак, я читал. И… — он похлопал по боку сумки, — средства самообороны. На всякий случай.»
«Стив, это же безумие, — выдохнула т/и, но в её голосе уже не было прежней отчаянной попытки сопротивляться. Была усталость от недели лжи и дикое любопытство.
«Безумие — это сидеть тут и гнить! — парировал Стив. — Мы не будем лезть на рожон. Только разведка. Оценим обстановку. Сфотографируем, если что. Как два нормальных любопытных подростка, которые забрели не туда. Никакого проникновения, если почуем неладное. Честное пионерское.»
Робин внимательно смотрела на т/и.
«Ты в порядке? Ты хочешь этого? Потому что, если нет — скажи. Мы не потащим тебя силком. Но… мне кажется, тебе нужны эти ответы больше, чем кому-либо. И сидеть тут, под замком, точно не вариант.»
Т/и закрыла глаза. Перед ней встал образ матери с её усталым, испуганным лицом. Образ Генри с его холодными глазами и запретами. И образ самой себя — потерянной, с чужими воспоминаниями под кожей.
«Я поеду», — тихо, но твёрдо сказала она.
У Робин загорелись глаза, Стив удовлетворённо хмыкнул.
«Отлично! Завтра, встретимся у школы, тебе как раз нужно будет написать контрольную по алгебре для аттестации, учитель просил передать тебе… — он потянулся к сумке, — хочешь, покажу мою новую игрушку? Модернизированная версия. С усиленной рукояткой и…»
«Харрингтон, не надо пугать людей! — Робин отшатнулась. — Ладно, миссия ясна. Мы уходим, пока нас не спалили. Т/и, держись. Завтра начинается настоящее расследование.»
Они исчезли так же внезапно, как и появились, оставив после себя воздух, густо напоённый адреналином и тревогой.
Т/и осталась одна. Тишина, которая раньше давила, теперь звенела. Она подошла к окну. И замерла.
В окне напротив горел свет. Неяркий, приглушённый, но неоспоримо живой. И в этом свете, чётко вырисовываясь на фоне комнаты, стояла его высокая, прямая фигура. Он смотрел. Не во двор. Прямо на её окно. Будто ждал. Будто знал.
Все сомнения, все страхи мгновенно испарились, сменившись одним жгучим, невыносимым желанием — услышать его голос. Увидеть, что в его глазах сейчас: гнев? Предупреждение? Или то же самое безумное влечение, что кружило ей голову?
Она не думала. Она набросила первый попавшийся тёмный худи поверх пижамы, на цыпочках выскользнула из квартиры и почти побежала через холодный, тёмный двор.
Его подъезд пах старым деревом и чистящим средством. Она постучала в дверь. Негромко. И дверь открылась практически мгновенно, как будто он ждал, прислонившись к ней с другой стороны.
Он стоял в проёме. Без пиджака, в простой черной рубашке с расстёгнутым воротником, рукава закатаны до локтей, на запястье дорогие часы. Очков не было. Его светлые глаза, казалось, вобрали в себя весь тусклый свет прихожей и теперь горели изнутри собственным, холодным сиянием. В них не было удивления. Только глубокая, всепоглощающая усталость и… что-то ещё. Что-то вроде мучительного облегчения, что она пришла.
«Входи», — сказал он тихо, голос его был низким и немного хриплым, будто он долго молчал.
Он отступил, пропуская её внутрь.
Квартира поражала своим стерильным, почти клиническим порядком. Всё было расставлено по линиям и углам, книги стояли ровными шеренгами в стеклянных шкафах, на полу — идеально чистый тёмный паркет. Но в гостиной, на низком столике из тёмного дерева, стоял неожиданный островок жизни. Небольшой фарфоровый поднос. На нём — две тонкие, почти прозрачные чашки с изящными ручками и маленький заварочный чайник.
«Садись, пожалуйста, — он указал на строгий, но удивительно удобный диван у камина (камин, конечно, был не настоящим). — Я как раз собирался… выпить чаю. Будешь?»
Она молча кивнула, опускаясь на диван. Он исчез на кухне и вернулся с небольшим кувшином с горячей водой и подносом с песочным печеньем. Его движения были такими же точными и экономичными, как всегда, но сегодня в них была какая-то… нарочитая медлительность. Как будто он тянул время.
Он сел в кресло сбоку, налил чай в обе чашки. Аромат эрл грея, насыщенный и чуть терпкий, наполнил пространство между ними.
«Печенья? — он слегка пододвинул тарелку к ней. Его длинные пальцы на секунду задержались на фарфоре. — Я подумал, что они… могут немного подбодрить тебя. Они твои любимые, не так ли?»
Она замерла, глядя то на него, то на курабье. В горле встал ком. «Как ты узнал? Что они мои любимые?»
Он не поднял на неё взгляд, а принялся тщательно размешивать свой чай, хотя сахара туда не положил. Уголок его губ дрогнул и на его лице показалась одна ямочка.
«О, это просто… предположение, — сказал он, и его голос прозвучал чуть мягче. — Ты выглядишь как человек, который ценит хрупкие и… красивые вещи. В которых сочетается сила и нежность.»
Он солгал. Она знала, что он солгал. Но в этой лжи, в этой вымученной, неловкой попытке проявить заботу, было столько неуклюжей нежности, что у неё перехватило дыхание. Он старался для неё. Он купил её любимое печенье. Поставил чашки. Ждал.
Они пили чай в тишине. Но это была не та тяжёлая, враждебная тишина, что была в машине или в школе. Это было молчаливое перемирие. Двое людей, сидящих на краю пропасти и знающих, что скоро одному из них придётся шагнуть вперёд.
«Ты пришла из-за Брекенриджа», — наконец произнёс он, ставя чашку на блюдце с идеально отстроенным, тихим звоном.
Она кивнула, не в силах произнести ни слова. Страх и надежда сковали горло.
Он откинулся в кресле, его взгляд ушёл куда-то вдаль, за стены, в прошлое или будущее — она не знала. Лицо его было маской спокойствия, но в уголках глаз собирались тонкие, усталые морщинки.
«Там нет того, что ты ищешь, — сказал он, и каждый звук падал, как капля холодной воды. — Там — конец. Склеп. Для вещей, которые должны были остаться похороненными навсегда. Ты не представляешь, что можно… разбудить, потревожив этот прах.»
«Ты боишься», — прошептала она. Это была не насмешка. Она видела это. Напряжение в его челюсти. Болезненную ясность в глазах.
Он медленно перевёл на неё взгляд. И в его светлых глазах, обычно таких пустых и отстранённых, бушевала настоящая буря. Страх. Предостережение. Боль. И та самая, невыносимая усталость векового одиночества.
«Я боюсь за тебя, — его голос сорвался на низкую, хриплую ноту, полную отчаяния. — Потому что ты собираешься залезть в ту яму, куда свет не попадал десятилетиями, вооружённая лишь… глупой отвагой твоего друга-качка и его примитивным оружием. Ответов там нет. Там есть только тень и пустота.»
Он встал, подошёл к камину и положил ладони на холодный, полированный мрамор. Его спина, всегда идеально прямая, казалась сейчас чуть сгорбленной под тяжестью невидимого груза.
«Не едь туда, — он говорил в стекло камина, его голос был тихим, но каждая фраза врезалась в её сознание, как гвоздь. — Отмени эту поездку. Это не приключение. Это… детская игра со спичками в пороховом погребе.»
«А что мне делать?! — её собственный голос прозвучал срывающимся, полным накопленной боли. — Сидеть в четырёх стенах? Притворяться нормальной? Я не могу! Я чувствую, что без этих ответов я… я никогда не стану собой! Я всегда буду этой половинчатой тенью!»
Он резко обернулся. В его движениях не было привычной плавности — только порывистая, с трудом сдерживаемая ярость и то же самое отчаяние, что и в её голосе. Он сделал два быстрых шага и оказался прямо перед ней. Не касаясь, но его близость была физически ощутимой стеной, заряженной статикой.
«Ты — цельная здесь и сейчас! — его слова прозвучали почти как рык, но тут же он взял себя в руки, и голос стал низким, сдавленным, полным мучительной нежности. — Твоя сила, твой хаос, твои забытые воспоминания — они здесь. Со мной.»
Он протянул руку и прикоснулся кончиками пальцев к её щеке. Его прикосновение было прохладным, но в нём была такая оглушительная, выстраданная нежность, что у неё навернулись предательские слёзы.
«Доверься мне, — прошептал он, и его взгляд впился в её, требуя, умоляя, предлагая себя в качестве единственного якоря в этом шторме. — Ещё немного. Не лезь в эту тьму. Пожалуйста. Она… она съест тебя заживо, и я не смогу этого вынести.»
Она закрыла глаза, чувствуя, как под его пальцами дрожит её кожа. Как её собственное тело тянется к этому холодному прикосновению, как к единственному источнику истины в мире лжи. Она хотела доверять. О, как она хотела бросить всё, отменить поездку и просто остаться здесь, в этой квартире, с этим странным, страшным, единственно настоящим человеком.
Но в глубине души шевелилась та самая девочка с трубкой в руке. Та, что хотела знать.
«Я… не могу этого обещать», — выдохнула она, и слёзы покатились по её щекам, смешиваясь с теплом его пальцев.
Крил замер. Его пальцы на её щеке дрогнули, затем легли чуть плотнее, словно пытаясь впитать эту влагу, остановить этот поток. Его ледяная маска дала глубокую трещину. В глазах, где только что бушевала ярость и отчаяние, теперь плескалась настоящая боль — острая, животная, неконтролируемая. Видеть её слёзы, видеть, как его слова причиняют ей боль, казалось, было для него физической пыткой, страшнее любой угрозы.
«Не плачь, — его голос сорвался на хриплый, сдавленный шёпот, потеряв всякую ровность. — Пожалуйста, не плачь.»
Генри сделал последний, короткий шаг вперёд, стирая и без того ничтожную дистанцию. Его свободная рука поднялась, неуверенно, почти робко, и легла ей на плечо, а затем скользнула за спину, мягко притягивая её к себе. Создавая для нее убежище.
Она не сопротивлялась. Она уткнулась лицом в его рубашку, впитав запах чистого льна, парфюма и чего-то неуловимого — его, только его. Слезы т/и текли на ткань, а его рука медленно, тяжело гладила её по спине, его подбородок касался её макушки.
«Я не хочу причинять тебе боль, — он говорил ей в волосы, и его слова вибрировали у неё в темени. — Я хочу… Боже, ты не представляешь, как я хочу, чтобы ты была в безопасности. Чтобы ты была счастлива. Но счастье не там. Не в этой погоне за призраками, которая тебя убьёт.»
Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо. Его пальцы осторожно, с невероятной для него бережностью, стёрли слёзы с её щёк.
«Я прошу не из желания контролировать. Я умоляю из страха потерять тебя снова. В первый раз это было не по моей воле. Второй раз… второй раз я не переживу.»
В его глазах стояла такая голая, неприкрытая правда, что она задохнулась. Он не лгал. Он боялся. Он любил. И этот страх и эта любовь были для него одной и той же всепоглощающей силой.
«Но как мне жить с этим незнанием?» — прошептала она, её голос был полон той же муки.
Он закрыл глаза на секунду, будто собираясь с силами. Когда открыл, в них был принятый, ужасный итог.
«Я знаю. И если… если послезавтра ты всё ещё будешь считать, что должна ехать… — он с трудом выговорил это, — я не остановлю тебя. Я не могу запереть тебя, как это делает твоя мать. Но… позволь мне быть твоим щитом. Не езди с ними. Дай мне один день. Я… я покажу тебе кусочек. Достаточный, чтобы ты поняла, с чем имеешь дело. И тогда… тогда ты решишь. Сама.»
Он сдавал свои позиции, лишь бы увести её с пути, который считал гибельным. Лишь бы оставаться рядом.
Она смотрела на него, на это лицо, с которого наконец-то спала каменная маска, открывая измученную, безумно любящую душу. И она кивнула. Медленно. Потому что больше всего на свете, больше даже, чем правды, в этот момент она хотела доверять этому взгляду.
«Хорошо, — прошептала она. — Один день.»
На его лице не было улыбки. Но что-то невыносимо напряжённое в его чертах смягчилось. Он наклонился и очень бережно, как будто боясь сломать, прикоснулся губами ко лбу — выше бровей, в том месте, где, кажется, копится вся головная боль мира. Что успокоило девушку.
«А теперь… — он вздохнул, — тебе правда пора идти. Пока у меня хватает сил тебя отпустить.»
Он проводил её до двери. Его рука ещё секунду лежала на её плече в проёме, как последний якорь.
«Спокойной ночи, — сказал он, и в этих двух словах был целый мир обещаний и предостережений.
Когда дверь закрылась, т/и не плакала. Она стояла, прижав ладонь ко лбу, где он все еще чувствовала след от его губ. Она только что продала душу за один день отсрочки и за взгляд, полный такой боли и любви, что мир перевернулся. Завтра. Он покажет ей что-то. А послезавтра… послезавтра ей предстоит самый трудный выбор в жизни.