Глава десятая. "Тяжелый день"
Утро. Т/и открыла глаза, уставившись в потолок, где дрожали солнечные зайчики.
«Ещё бы пару часиков...» — подумала девушка, уткнувшись лицом в подушку, и беспомощно улыбнулась. Она не помнила, когда последний раз спала так крепко.
Потом её взгляд упал на очки на тумбочке, и улыбка сползла. Память услужливо подкидывала обрывки: его руки на руле, мелькающие фонари, остроносые туфли на коврике, тёмный шарф на спинке стула... А потом — ничего. Тёмный, бездонный провал..
Очки лежали на книге, слепые и всевидящие одновременно. Она протянула руку, но остановилась в сантиметре от холодного металла. Это был знак того, что он оставил здесь часть себя.
С трудом поднявшись, она завернулась в халат, потянулась и побрела в ванную. После чистки зубов т/и подняла голову, чтобы сполоснуть рот, и взгляд машинально скользнул по отражению в зеркале, заляпанному брызгами. Что-то мелькнуло на шее. Не родинка.
Она наклонилась ближе, вытерла ладонью мокрое стекло. И увидела.
На бледной, почти прозрачной коже, чуть ниже линии челюсти, красовался свежий, багрово-синий засос.
«Так, — подумала она с какой-то истерической ясностью, — надо что-то с этим сделать».
На кухне мать ставила на стол тарелку с яичницей. Взгляд её, острый и сканирующий, мгновенно нашёл уязвимое место.
— Что это у тебя на шее? — голос Элеоноры был спокоен, но в нём вибрировала сталь.
— Ничего, — ответила т/и. — Просто... от пылесоса. Чистила ковёр вчера, шланг отскочил.
Она сама чуть не фыркнула от нелепости. Звук застрял в горле. Элеонора не двигалась. Тишина на кухне стала плотной, звонкой, наполненной шипением кофеварки и тяжёлым, неверным дыханием матери. Она не поверила. Не могла поверить.
— «Кстати, когда я пришла с работы окно на кухне было открыто, почти вся занавеска была на улице, — продолжила мать. — в следующий раз будь добра следить за этим. Мы не так высоко живем, к нам и воры забраться могли ночью».
Т/и непонимающе уставилась на Элеонору. И тут до нее дошло — это Генри таким способом вышел из ее квартиры, чтобы девушка была заперта ночью. Но как.. цел ли он? А.. наверное по трубе скатился. Отважный мальчик, подумала она и улыбнулась.
— «Ой точно, совсем забыла, такого больше не повторится».
После быстрого завтрака т/и ретировалась в комнату. Шкаф пах нафталином и пылью. Она откинула вешалки с лёгкими футболками, с джинсами, с парочкой нарядных, ни разу не надетых блузок. Взгляд выхватил серую водолазку из плотного мягкого хлопка. Не модно. Не стильно. Зато горло — высокое, плотное, непроницаемое. Она натянула её через голову. Ткань обняла тело и скрыла шею.
***
В школе он был уже в классе. Безупречный, отстраненный. Когда она села, он не поднял головы, но во время урока его нога под столом, почти касающаяся ее ноги, слегка выдвинулась вперед, утверждая свою власть и приветствие.
Все мысли девушки были заполнены попытками вспомнить что было ночью. Она даже не смотрела на доску и не пыталась вникнуть в слова учителя.
Прозвенел звонок — резкий, пронзительный звук, заставивший всех вздрогнуть, после которого Генри поднялся первым. Не спеша, закрыл учебник, положил ручку в пенал. И когда поток учеников устремился к двери, он сделал один шаг вбок, оказавшись между ней и проходом, создав молчаливый, непреодолимый барьер.
Класс опустел. Гул из коридора стал приглушённым, как шум моря за стеклом. Он повернулся к ней. Его тень, длинная и чёткая, легла на её парту.
«Ты не слушала лекцию», — констатировал он ровным голосом. Его брови чуть сдвинулись, почти незаметно. «Беспорядок в мыслях вредит концентрации. А тебе она нужна».
Он протянул руку. Т/и инстинктивно отпрянула, спина упёрлась в спинку соседнего стула с глухим стуком. Но он не тянулся к её лицу. Рука парня опустилась к её шее, и два холодных, сухих пальца легли на сползший воротник водолазки. Он подтянул ткань вверх, аккуратно, с хирургической точностью, скрывая тот самый участок кожи.
Прикосновение длилось меньше секунды, но от него по её спине пробежали мурашки.
«Порядок должен быть во всем», — сказал он, отводя руку и пряча ее в карман брюк. Потом уже, отворачиваясь и глядя в окно добавил, так тихо, что она могла принять это за скрип его туфель: «Даже если внутри все горит».
Он сделал шаг к выходу. И тут в ней что-то сорвалось. Горло сжалось, и слова вырвались хриплым, чужим шёпотом:
— А снаружи? Откуда это?
Она не касалась шеи, но её жест, её взгляд были красноречивее слов. Он замер, медленно обернулся. Она не смотрела в его глаза, но чувствовала их тяжесть на себе.
— И долго ты искала в шкафу что-то с высоким горлом? — спросил Генри, не ответив на ее вопрос, и в его ровном тоне прозвучала едва уловимая, ядовитая насмешка. — Напрасно тратила время. А.. и больше между нами прошлой ночью ничего не было. Можешь не волноваться.
Она застыла. «Больше ничего не было». Эти слова врезались в неё, как лезвие. Они не принесли облегчения. Они обожгли. Значит, было достаточно для этого. Достаточно близости, достаточно... чего-то такого, что оправдывало его поцелуй, который он оставил на моей шее. И тот факт, что он так легко, так почти презрительно это отрицал, вызвал в ней не вздох облегчения, а щемящее, нелепое и яростное разочарование.
— Я не волнуюсь, — выдавила она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Я хочу знать, что было.
— То, что должно было случиться, — ответил он, и в этой загадке была вся его суть. Он кивнул, коротко, как отдавая приказ самому себе, и вышел, его шаги быстро растворились в шуме коридора.
***
На урок истории т/и пришла с тяжёлой головой и ощущением, что за ней по пятам следует её же собственный сбивчивый пульс. Не успела она сесть, как дверь класса распахнулась, и внутрь ворвалась Робин, запыхавшаяся, с развевающимися от быстрого бега волосами. Она плюхнулась на соседний стул, и, не дожидаясь начала урока, наклонилась к т/и, зашептав так, что от её дыхания шевелились волосы у неё на ухе:
— Ты в курсе, что Харрингтон на взводе? После вчерашнего цирка в «Видео» он чуть не разнёс свою же квартиру. Уверен, что твой «полуночный джентльмен» тебя запугал, похитил и Бог знает что ещё сделал. Он просто в ярости. Говорит, «с такими тихонями-манипуляторами» он знает, как разговаривать — с помощью силы. Я еле отговорила его не вломиться к Крилу домой с битой с гвоздями, которую он хранит в багажнике.
Т/и почувствовала, как пол уходит из-под ног. Пространство класса — портреты историков на стене, запах мела, монотонный голос учителя — поплыло перед глазами. Стив, с его прямым, как линия горизонта, миром, лез туда, куда не нужно. Он был слепым щенком, бросающимся на движущийся поезд.
— Роб, его нужно остановить. Сейчас же. Это не его дело. Тем более ничего подобного и близко не было.
— Легко сказать, — фыркнула Робин, ковыряя ногтём трещину на парте. — Он считает, что это самое что ни на есть его дело. Потому что ты теперь «под его защитой». И, между нами, — она понизила голос до едва слышного, — мне кажется, ему это... нравится. Сильнее, чем следовало бы. Он звонил твоей маме только что, представляешь? Выпытывал.
Мысль о том, что Стив говорил с Элеонорой, вызвала в т/и новый виток холодной паники.
—«Так а что реально у вас произошло после того как он забрал тебя? Эта не та история, которую можно списать на «проводил до дома». Так что давай, рассказывай. Куда он тебя забрал и что потом было.» — вывалила Робин.
Робин приподняла брови, и её взгляд стал игриво-вопрошающим. Т/и почувствовала, как заливается краской, но на этот раз это был не только стыд, а и дикое, щемящее счастье, которое рвалось наружу. С Робин она могла быть честной.
«Он … поцеловал меня, — выпалила она, и губы сами растянулись в улыбку. — В машине. Он был зол до бешенства из-за Стива, кричал… а потом просто притянул меня и… Боже, Роб, это было…»
«Это было?» — Робин подскочила на месте, сжимая её руки. «Не томи! Это было как?»
«Круто и властно, — призналась т/и, и её глаза заблестели. — Я ему ответила. А потом… я так вымоталась, что просто уснула. Прямо в его машине.» — девушка прикрыла глаза рукой, показывая что ей стыдно. —«А когда проснулась, я уже была дома, в кровати. Он отнёс меня на руках, представляешь? И ушёл. Но…»
«Но оставил сувенир, — с пониманием кивнула Робин, указывая взглядом на её шею. — Классика. Значит, не просто провожал. Так, стоп. Давай по порядку. Он тебя занёс, уложил… и всё? — Робин наклонилась ближе, её голос стал театрально-заговорщицким шёпотом. — То есть, ты просыпаешься, а рядом… никого? Никаких… эм… последствий более интимного характера? Он же явно не просто так очки свои оставил. Это был… знак? Или что-то большее?»
В её тоне не было осуждения, только азарт расследования и неподдельная радость за подругу. Т/и смущённо засмеялась, качая головой.
«Нет-нет, ничего такого! Только… этот след. И очки. И мне кажется, он что-то шептал, пока я спала, но я не помню. Я просто… помню его руки, когда он меня нёс».
*прозвенел звонок на урок*
«Ох, — Робин откинула голову назад, делая вид, что падает в обморок. — Несмотря на его странности, это чертовски романтично. Дикий, ревнивый поцелуй, забота о спящей принцессе… У него определённо есть стиль, надо отдать должное. Значит, мои подозрения подтвердились — между вами искра, от которой может загореться школа.»
Она обняла т/и за плечи, радостно её потряхивая. «Я так рада за тебя! Наконец-то что-то происходит! Хоть и с таким… экземпляром. Но слушай, — её выражение стало чуть более серьёзным, хотя улыбка не исчезла. — Ты в него по уши, это и ежу понятно. И, кажется, он в тебя тоже. Но с такими, как он, нужно держать ухо востро. Потому что следующая остановка после «заботливо уложил спать» может быть… ну, знаешь. Более физической. Ты готова к такому? Если, конечно, он не…»
Робин сделала многозначительную паузу, её взгляд снова стал вопросительным, но теперь с лёгким, подружеским подначком. «…Если он, в конце концов, не оказался тем самым джентльменом, который не только заносит, но и… остаётся, чтобы убедиться, что всё в порядке? Ты же спала как убитая. Ничего не пропустила?»
Т/и снова покраснела, но на этот раз от смеха. «Робин! Нет, конечно! Я бы проснулась. Надеюсь. Нет, он просто… он такой. Загадочный до конца. Оставил след, очки и растворился».
—«Ахах, ну ладно, тогда надо решить что делать со Сти..
— ДЕВОЧКИ!
Голос, режущий, как ржавая пила, пронёсся над головами. Мистер Доббс, учитель истории, лысый и краснолицый от вечного негодования, стоял у своей кафедры, уперев руки в боки. Его маленькие, свиные глазки горели торжеством пойманных нарушителей.
— У НАС, ЕСЛИ ЧТО, ИДЁТ УРОК! А НЕ СЕАНС БАБСКИХ СПЛЕТЕН В УГОЛКЕ! Вы на какую тему там так оживлённо беседуете? Может, поделитесь с классом? Про крестовые походы, надеюсь?
В классе повисла напряжённая, едва сдерживаемая тишина, нарушаемая лишь сдавленным хихиканьем с задних парт. Робин, не моргнув глазом, выпрямилась и выдала свою фирменную, дерзко-невинную улыбку.
— Извините, мистер Доббс. Мы как раз обсуждали, насколько методы вербовки в первых крестовых походах напоминают современные маркетинговые стратегии. Затянулись.
Доббс замер, явно не ожидая такой конкретики. Он фыркнул, не найдя, что возразить.
— Садитесь. И чтобы я вас больше не слышал. Рот на замок. Продолжаем.
Девочки переглянулись и хихикнули.
***
После истории т/и пошла к шкафчикам чтобы взять нужные учебники и свой ланчбокс, параллельно думая, что делать со Стивом.
По коридору плавно двигался Крил и увидев т/и тут же сменил направление своего пути.
Не успев открыть дверцу шкафчика, девушка почувствовала его присутствие и повернулась. В этот момент Генри протягивал ей маленькую картонную коробочку.
Она её открыла: внутри, на черном бархате, лежал кулон. Камень был темным, похожим на обсидиан со светлыми прожилками, однако теперь он был оправлен и превращен в украшение. На обороте была гравировка с сердечком и молнией, его пронзавшую.
Он приблизился к ней и вынул кулон из её оцепеневших пальцев. Его движения были неспешными, уверенными, лишенными суеты. Парень встал, загораживая собой весь остальной мир — коридор, шум, свет. Его лицо было сосредоточенным, как у часовщика, приступившего к тончайшей работе.
Он взял цепочку, разъединил застёжку и поднял руки, чтобы накинуть её ей на шею. В этот момент т/и увидела, как напряглись мышцы его предплечья под манжетой рубашки — та самая сила, что так легко поднимала её, сковывала, владела. Контраст между этой силой и аккуратностью, с которой он сейчас действовал, заставлял сердце биться с бешеной частотой.
Его пальцы, холодные и точные, коснулись её шеи, отводя волосы. Он застегнул застёжку. Не с первого раза. Маленький карабин никак не попадал в колечко. Он не выругался, не дернул. Он просто замер, сосредоточившись, его дыхание стало чуть слышнее. И в этой секунде неудачи, в этой микроскопической уязвимости, что-то в ней дрогнуло.
Когда щелчок наконец раздался, его губы — сухие, чуть прохладные — легонько, почти без давления, коснулись её кожи чуть ниже места, где теперь лежал кулон.
Он не отстранился сразу. На мгновение его лоб коснулся её виска. В воздухе повисло его низкое, чуть хриплое дыхание и едва слышный шёпот, больше похожий на выдох:
«Вот так. Теперь порядок.» — сказал парень, и девушка увидела ямочки, появляющиеся на его щеках.
Затем он разжал руки, которые всё это время, сам того не осознавая, сжимали её бока, прижимая к себе.
Он отступил на шаг, его взгляд скользнул по кулону, лежавшему точно в центре её ключиц, и в его глазах промелькнуло что-то тёмное и удовлетворённое. Тихое торжество.
Он поправил манжеты своей белоснежной рубашки (сегодня он был только в ней, без пиджака), вернув себе безупречный вид, и кивнул ей, как деловому партнёру после успешной сделки.
«Не снимай его», — сказал он ровно.
И, повернувшись, ушёл своей чёткой, беззвучной походкой, оставив её стоять с тяжёлым холодком металла на коже и жгучим, противоречивым воспоминанием о том мимолётном прикосновении губ — одновременно акте собственничества и самом нежном жесте, на который он, казалось, был способен.
***
Это всё увидел Стив.
Он стоял у торгового автомата с газировкой в дальнем конце коридора, только что получив из него банку колы, холодную и мокрую от конденсата. Он собирался сделать глоток, когда его взгляд, блуждающий в поисках её головы, наткнулся на сцену у шкафчика.
Он видел, как Крил подошёл к ней. Видел, как тот встал слишком близко. Видел, как она замерла, будто парализованная. А потом... этот наклон. Этот поцелуй в шею. И её лицо после — не испуганное, не сопротивляющееся, а растерянное, потрясённое, с широко открытыми глазами и улыбкой.
Банка в его руке хрустнула, подавленная внезапной силой хватки. Холодная, липкая жидкость хлынула ему на пальцы, на рукав рубашки, с тупым звуком ударилась о линолеум. Он не почувствовал холода. Всё, что копилось в нём с вчерашнего вечера — её испуг в магазине, её исчезновение с этим психом, её водолазка сегодня (он не дурак, он понял, зачем она), байки о Лаборатории, которые он начал по крупицам собирать, — всё это спрессовалось в один чёткий, невыносимый слайд: Он контролирует и запугивает ее и явно не просто так.
Робин молила «не лезть». Тётка по телефону что-то лопотала про «сложную ситуацию». Но это... это он видел своими глазами. Это уже не были слухи или догадки. Это была реальность, от которой у него сжались кулаки и в висках застучала кровь.
Он вытер руку о джинсы, не глядя на пятно, и шагнул вперёд, когда она, всё ещё бледная, с новым блеском на шее, оторвалась от шкафчика и пошла ко двору, видимо, подышать.
Он перехватил её у двери, его тень упала на неё, перекрывая солнечный луч.
— Эй, — его голос прозвучал нарочито спокойно, но в нём дребезжала стальная струна. — Минуту.
Она вздрогнула, увидев его. В её глазах, обычно таких сдержанных, мелькнула быстрая, как вспышка, тревога. Не при виде его, а при виде его здесь и сейчас. Он это тоже заметил.
— «Стив, слушай, всё в порядке, я...»
— «Всё в порядке?» — он перебил её, указывая подбородком туда, где секунду назад стоял Крил. Его голос сорвался на низкую, рычащую ноту.
— Это у тебя называется «всё в порядке»? Он что, твой личный ювелир? Или... что он там тебе шепчет, когда нацепляет побрякушки?
— «Это не то, что ты думаешь», — её голос был тонким, обречённым.
— «Я не слепой, — прошипел Стив, наклоняясь ближе. От него пахло колой, мужским дезодорантом и жаром ярости. — И я не собираюсь это просто смотреть. Я кое-что ищу. Про него. Почему он отсутствовал неделю. И когда сложу пазл... он ответит. За всё. По-честному. По-простому.»
Он не стал ждать её оправданий, её просьб остановиться. Его миссия была ясна. Он кивнул ей, коротко, резко, и шагнул прочь, оставляя за собой запах агрессии и хлопнув дверью так, что стекло задребезжало.
Т/и осталась стоять одна в потоке учеников. Теперь паника была полной, завершённой. Угроза исходила не только от Генри с его загадками. Не только от матери с её страшной ложью. Теперь она исходила и от Стива — от его прямолинейного желания докопаться до правды.
А в окне кабинета физики на втором этаже, в полосе солнечного света, неподвижно, как статуя, стоял Генри Крил. Он видел их короткую, напряжённую беседу. Его собственное лицо, отражённое в стекле, оставалось абсолютно бесстрастным, мраморным. Только пальцы его правой руки, лежавшие на подоконнике, начали медленно, методично постукивать по деревянной раме. Ровно. Без перерыва. Как метроном в тихой комнате, отсчитывающий неумолимые секунды до неминуемого взрыва.
***
Вернувшись домой, т/и переоделась и обнаружила на кухне мать. Элеонора резала овощи для салата, но её движения были резкими, нервными.
«Как школа?» — спросила она, не глядя на дочь.
«Нормально».
«Ничего… необычного?» — мать на секунду замерла с ножом в руке.
«Нет. Всё как всегда».
Элеонора кивнула, но её взгляд скользнул по дочери, задержавшись на шее, на скрытом под футболкой контуре кулона. Её лицо дрогнуло.
«Ты… ты не носила раньше украшений».
«Понравилось», — тупо сказала т/и.
Мать резко повернулась к раковине.
«Я слышала, ты общаешься с этим… Крилом. Будь осторожна, дорогая. Такие люди… они притягивают проблемы».
*Чертов Стив*— подумала девушка.
«С ним все в порядке не переживай, просто проводил меня пару раз до дома» — ответила та матери.
Элеонора пристально посмотрела на нее слегка прищурив глаза, — «А тот синяк от пылесоса случайно не его работа?»
«Я же сказала, мы просто общаемся, — повторила т/и, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Он… воспитанный. И умный».
«Умный, — передразнила её мать, и это прозвучало горько. Она взяла полотенце, начала вытирать уже сухие руки, сжав ткань так, что побелели костяшки. — Дорогая, я работаю в Институте. Я вижу этих «умных» каждый день. Тех, кто считает, что правила для них не писаны. У них в глазах нет ничего человеческого. Ни тепла, ни сомнений. Только холодный, мертвящий расчет».
Элеонора подошла к столу и села напротив дочери. Её лицо, обычно такое собранное, выглядело усталым и постаревшим.
«Я не знаю, что он тебе рассказал, — продолжила она, глядя прямо в глаза т/и. — Или что показал. Но… если он связан с тем, что было в Лаборатории… если он что-то знает…» Она замолчала, сглотнув ком в горле. «Тогда он опасен не потому, что он плохой человек. Он хочет навредить тебе».
В её словах было столько боли и такого страшного знания, что т/и на мгновение потеряла дар речи.
«Мама… — тихо начала она. — А что было в Лаборатории? Со мной?»
Лицо Элеоноры сжалось, будто от удара. Она отвела взгляд, к занавескам, к увядающему букету на столе.
«Ты была очень больна, — сказала она глухо, заученно. — Редкое заболевание. Нас пригласили для экспериментального лечения. Оно… помогло. Но были побочные эффекты. Провалы в памяти. И эти… ощущения в руках. Мы должны были всё забыть и начать новую жизнь. Это было условием. Для нашей же безопасности».
«Но я не хочу забывать! — вырвалось у т/и. — Я хочу знать! Кто такой 001? Что со мной сделали?»
Вопрос повис в воздухе, как нож, занесённый для удара. Элеонора побледнела.
«Откуда ты знаешь про эти номера?» — её голос стал ледяным, шепотом полным ужаса.
Т/и поняла, что совершила ошибку. Но отступать было поздно.
«Я нашла… кое-что. На чердаке. Папки».
Молчание, которое последовало, было оглушительным. Элеонора закрыла глаза. Когда она открыла их снова, в них не было ни злости, ни страха. Там была только бесконечная, всепоглощающая усталость и решимость.
«Значит, так, — сказала она тихо, вставая. — Ты ничего не знаешь. Ты ничего не находила. Эти цифры, эти папки — это не наша история. Это призраки. И если ты начнёшь ворошить прошлое, ты разбудишь их. И они придут за нами. За тобой». Она подошла к дочери, положила руки ей на плечи. Её прикосновение было холодным и тяжёлым. «Прошу тебя. Доверься мне в этом. Оставь это. Оставь его. Он — часть того мира, от которого мы сбежали».
«А если я не могу? — прошептала т/и, и её голос дрогнул. — Если я чувствую, что без этого… без этих ответов… я не целая?»
Элеонора сжала её плечи сильнее, почти до боли. Её глаза стали сухими и острыми.
«Тогда ты рискуешь потерять не только прошлое, но и то немногое настоящее, что у нас есть. И себя в придачу.».
Она отпустила её и отошла к окну, спиной к комнате. Её фигура в потрепанном домашнем халате казалась вдруг маленькой и сломанной.
«Завтра я договорюсь о твоём переводе на домашнее обучение, — сказала она в стекло, голос её был ровным, бесцветным, как приговор. — На время. Пока всё не утрясётся. Пока этот… Крил не уедет или не оставит тебя в покое. И пока ты не научишься держаться подальше от вещей, которые тебя погубят».
«Мама, нет!» — вскочила т/и, но протест звучал слабо и беспомощно против железной воли в спине матери.
«Решение принято. Это не обсуждается. — Элеонора обернулась. Её лицо снова было маской — маской любящей, но непреклонной матери, готовой на всё ради спасения ребёнка. Даже на то, чтобы заточить его в тюрьму неведения. — И убери эту безделушку с шеи. Выбрось. Или я сама это сделаю».
Т/и схватилась за кулон. Камень под пальцами был тёплым, почти живым. Он гудел в такт её бешеному сердцебиению. Выбросить его — значило предать. Предать Генри. Предать ту часть себя, которая просыпалась только рядом с ним. И предать надежду узнать правду.
Она молча покачала головой.
Взгляд Элеоноры потемнел. Но она не стала настаивать. Она просто медленно кивнула, как будто что-то окончательно для себя решив.
«Как знаешь. Но помни мои слова. Каждое. Иди в свою комнату».
Т/и вышла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Дверь в её комнату казалась входом не в убежище, а в камеру. Мать только что официально объявила её пленницей.
*Девушка вошла в свою комнату*
Силы, которые держали её на плаву весь этот нескончаемый крайне тяжелый день, вдруг разом иссякли. Ноги подкосились. Она медленно сползла, опираясь на дверь, пока не оказалась сидящей на полу, прижавшись спиной к дереву.
Она заплакала. Сначала это были просто прерывистые всхлипы, спазмы в горле. Потом тихие, бессильные слёзы потекли по щекам, оставляя солёные дорожки. А затем прорвало. Волна отчаяния, страха, бешенства и безумной, всепоглощающей тоски по нему нахлынула с такой силой, что тело содрогнулось. Она прижала ладони к лицу, но рыдания вырывались наружу — глухие, сотрясающие всё её существо. Она плакала о своей украденной памяти, о матери, которая была и тюремщиком, и жертвой. Она плакала от страха перед Стивом с его простыми решениями, который мог всё разрушить. Она плакала от стыда за то, что хотела Генри, этого монстра с глазами ледяной бури и руками, которые были единственным местом в мире, где её хаос утихал.
Но больше всего она плакала от понимания. От ясного, как этот лунный свет, осознания, которое пришло к ней только сейчас, в полном одиночестве: её поезд ушёл. Она уже не могла выбрать ни клетку матери, ни простой мир Стива и Робин. Она была уже по другую сторону. Её сердце, её тело, эта странная сила в кончиках пальцев — всё это принадлежало той тьме, из которой он появился. И обратного пути не было.