Прерванный эксперимент

  Т/и сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу. Она смотрела окно машины, но видела не мелькающие сосны, а его отражение — острый профиль.

Глаза становились свинцовыми, а её взгляд опустился ниже, к его рукам. Они лежали на руле в расслабленном, почти усталом покое. Длинные, бледные пальцы с аккуратными суставами. И вот он взял поворот — не резко, а плавно, с почти хирургической точностью. Его ладони скользнули по кожаной оплётке, большие пальцы лениво перебрали руль. Это было красиво. Гипнотизирующе красиво. Та самая абсолютно идеальная черта, которая так пугала её в нём, сейчас, в полумраке салона, казалась не опасной, а завораживающей.

Последней мыслью, прежде чем сон окончательно сомкнул её сознание, было: Он всё делает идеально. Даже когда рушится всё остальное.

Он почувствовал, как её дыхание выровнялось, и на секунду оторвал взгляд от дороги. Она уснула. Её голова беспомощно склонилась на стекло, губы слегка приоткрылись. В уличном свете мелькающих фонарей она казалась невероятно милой и беззащитной. Что-то в нём сжалось —щемящее признание этой хрупкости.

Она не почувствовала, как они въехали в город, как проехали мимо спящих домов. Не услышала звук заглушения мотора. Она провалилась в глубокий, беспамятный сон, где не было ни страха, ни вопросов, только тёплая тяжесть и чувство движения.

Когда машина остановилась у её дома, он первым делом надел кожаные перчатки, тщательно расправляя их на пальцах. Потом вышел, обошёл капот и открыл её дверь. Она не проснулась.

Он снял с себя шарф — тёмный, тонкий — и аккуратно накинул его ей на плечи. На улице было прохладно. Затем легко вынул её из кресла на руки.

Холод ночного воздуха обжёг щёки девушки, и она инстинктивно, во сне, потянулась к теплу. Оно было рядом — твёрдое, надёжное. Она уткнулась лицом во что-то шерстяное и тёплое, что пахло им — парфюмом, кожей и дымом далёкого костра. Её голова безвольно лежала у него на плече. В полусне она прошептала что-то невнятное, детское: «холодно…»  и уткнулась лицом в его шею.

Генри услышал. И на мгновение — такое короткое, — его руки сжались вокруг неё чуть крепче, а губы коснулись её волос.

«Ничего не изменилось, — подумал он, и это было мучительно. — Даже во сне ты тянешься ко мне. Как тогда, когда тебе было страшно от ночных процедур.»

Парень поднялся по лестнице её подъезда, не спотыкаясь, не замедляясь. У двери он остановился, посмотрел на замок, потом на её лицо: приоткрытые губы, длинные ресницы, бледные щёки. Что-то в нём переключилось. Крил не стал рыться в её карманах, искать сумочку. Он просто сосредоточился. Воздух вокруг замка слегка задрожал, будто от жары. Раздался тихий, но отчётливый металлический щелчок — звук падающего штифта, поворачивающейся ручки.

Дверь бесшумно отворилась перед ним, как по мановению руки невидимого слуги. Он вошёл внутрь, и дверь так же бесшумно закрылась за его спиной.

В прихожей он нащупал крючок и, не выпуская т/и из рук, снял с неё лёгкое осеннее пальто. Повесил его аккуратно.

В квартире пахло пылью, старым деревом и её шампунем — яблоком. Он отнёс её в комнату, к узкой кровати. Осторожно, с невероятной для его внешней холодности нежностью, он опустил её на одеяло. Попытался высвободить руку, на которую она опиралась.
И тут её пальцы — сонные, слабые, но цепкие — ухватились за край его пиджака.

— Не уходи… — выдохнула она, и в этом шёпоте была мольба испуганного ребёнка, потерявшегося в тёмном лесу. — Останься…

Он замер. Вся его фигура выражала острое, почти физическое напряжение. Он смотрел на её пальцы, впившиеся в дорогую ткань, потом на её лицо. Казалось, он боролся с невидимым противником внутри себя.

С глухим стоном, больше похожим на звук раненого зверя, он опустился на край кровати. Не снимая пальто, не снимая даже перчаток.

Парень просто сидел, неподвижный, как изваяние, глядя в темноту комнаты, в то время как она, всё ещё спящая, перевернулась на бок и прильнула всем телом к его ноге, обхватив её, как плющ ствол дерева. Её дыхание было ровным и глубоким.

Он сидел так, может, час. Может, больше. Он слушал её дыхание, чувствовал тепло её тела через ткань брюк, смотрел, как лунный свет скользит по её щеке. И эта тишина, это доверие, эта беспомощность разъедали последние остатки его защиты.

«Ты помнишь наши вечера? — его мысли текли тихо, превращаясь в едва слышный шёпот, адресованный её сну. — Не те белые стены. А те редкие часы, когда нас оставляли в покое. Когда мы играли в «морской бой» на клочках миллиметровки… и твои «случайные прикосновения» — парень засмеялся беззвучно, горько. — Ты всегда «случайно» задевала мою руку, передавая мне карандаш. Или когда мы слушали одну кассету на двоих на моем Walkman, ты приникала головой к моему плечу, делая вид что засыпаешь. Жаль что ты не помнишь..» Его голос сорвался, он замолчал, глотая то, что шло дальше — слишком личное, слишком пошлое для того, чтобы высказать вслух даже здесь, в полной темноте.

К сожалению, девушка погрузилась в сон слишком глубоко, чтобы услышать эту откровенность.

Его рука поднялась почти против его воли. Генри снял одну перчатку, и его бледные, холодные пальцы коснулись её щеки. Провели по линии скулы, по виску, отодвинули прядь волос.

И тогда она пошевелилась. Не просыпаясь, она обняла его за талию, прижавшись лицом. Её губы коснулись его рубашки сквозь ткань. Она была тёплой, живой, настоящей. От этого контакта по его спине пробежал резкий, электрический разряд.

А потом его взгляд упал на её шею. На ту самую тонкую, уязвимую линию, где кожа была особенно бледной и прозрачной. Что-то в нём ёкнуло — тёмное, жадное, безумное. Он наклонился. Его дыхание стало горячим на её коже.  Губы парня прижались в месте чуть ниже мочки уха. Он вдохнул её запах, почувствовал пульсацию крови под кожей.

«Ты должна вспомнить, — прошептал он уже громче, двигаясь губами у самой её кожи. — Ты должна. Потому что я не могу нести это один. Не могу быть единственным, кто знает, как твои губы…» Он не договорил, стиснув зубы. Вместо слов он прижался губами плотнее и оставил засос. Явный и тёмный. Печать. Обещание. И наказание — в первую очередь, для себя самого.

Он оторвался резко, с силой оттолкнувшись от кровати, как от края пропасти. Генри стоял, тяжело дыша, глядя на свой след с выражением чистого ужаса. Он провёл рукой по лицу, и его пальцы дрожали. Это его напугало больше всего.

Поправив рубашку и надев перчатку, он метнулся к выходу, но на пороге замер. Взгляд его упал на тумбочку. Медленно, почти церемониально, он снял очки. Подошёл обратно к спящей девушке. На мгновение он задержал их в руке, глядя на слепые стёкла, а потом положил рядом с её постелью, направив стёкла в её сторону.

«Жди, — мысленно обратился он к её спящему образу. — Я найду способ. Не тот камень — он слишком грубый, слишком болезненный. Я заставлю эти стены в твоей голове рухнуть. И когда ты вспомнишь…» Он не договорил. Страх перед этим «когда» был сильнее любого другого чувства.

Полосы ночного неба за окном начали светлеть, окрашиваясь в грязно-серый цвет рассвета, он бесшумно вышел.

Он не закрыл за собой дверь в её комнату. Он оставил её приоткрытой, как будто не мог вынести мысли о полной изоляции для неё.

В прихожей он достал из кармана её пальто ключи и бросил их на комод — чтобы она думала, что он открыл дверь ими. Затем прошёл на кухню. Открыл окно настежь. Рама скрипнула. Второй этаж был невысоко — убедительная легенда для побега обычного человека.

Он вернулся к входной двери. Не касаясь её, он заставил замки щёлкнуть. Дверь отворилась ровно настолько, чтобы он мог выйти. Он шагнул на лестничную клетку, и дверь закрылась за его спиной, замки снова встали на место с тихими, металлическими щелчками.

На улице он в последний раз взглянул на её окно, поправил перчатки. «Я верну тебе себя, 002. Даже если это будет последним, что я сделаю».

Парень растворился в предрассветной мгле, оставив после себя открытое окно как ложный след, запертую квартиру, спящую девушку с его отметиной на коже и слепые стёкла очков, хранящие отражение её сна.