Глава восьмая. В машине.
Машина летела по проселочной дороге, унося их прочь от света города в объятия наступающей ночи.
Лес по бокам сгущался в сплошную чёрную стену. Единственным источником света были фары, выхватывающие из тьмы куски асфальта и стволы сосен. Генри молчал. Но это была не его привычная, сосредоточенная тишина. Это был гневный, гулкий вакуум, в котором клокотали невысказанные слова.
Он свернул на грунтовку, ведущую вглубь леса, и через несколько сотен метров резко затормозил на небольшой поляне. Мотор заглох. Наступила тишина, нарушаемая только треском остывающего металла и их собственным дыханием — его тяжёлым, сдавленным, её — частым, испуганным.
Он выключил фары. Тьма навалилась сразу, абсолютная, кромешная. Через несколько секунд глаза начали привыкать, и т/и разглядела его профиль, освещённый слабым светом звёзд, проглядывающих сквозь ветви.
— «Что это было, Генри? — её голос прозвучал тихо, но в нём дрожали и страх, и обида. — Ты ударил его! Ты...»
— «Он касался тебя, — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. Он всё ещё смотрел в лобовое стекло, в никуда. —Пялился на тебя так, как не должен. Он смеялся с тобой.»
— «Мы смотрели кино! Это был просто вечер!» — вырвалось у неё, и она сама удивилась, как встала на защиту Стива. Может, потому что атака Генри была так несправедлива. Может, потому что ей было страшно от этой его стороны. А может, потому что внутри росло понимание: Стив был простым и светлым, как летний день. А Генри — этой ночью, в которую она смотрела уже давно, и от которой не хотела рассвета.
— «Просто вечер», — он передразнил её, и в его тоне зазвучала ядовитая, горькая насмешка. Он наконец повернул голову. В полумраке его глаза казались светящимися точками. —«После всего, что я тебе показал? После того, как попросил доверять? Ты бежишь к первому, кто улыбнётся и предложит попкорн? К этому... пустоголовому примату?»
Он почти не кричал. Он шипел. Каждое слово было выточенным лезвием, облитым кислотой.
«Ты не имеешь права так говорить! — вспыхнула т/и, и её собственный гнев, долго копившийся под грузом тайн и ожидания, прорвался наружу. — Ты уехал! Не сказал куда, не сказал зачем! Прислал цветы с загадками и приказами! А я что? Я должна сидеть и ждать, глядя в твоё тёмное окно? У меня есть своя жизнь! Пусть и скучная, пусть и непонятная, но она есть! И ты не можешь просто ворваться и...»
— «Твоя жизнь СО МНОЙ!» — он крикнул. По-настоящему крикнул, и этот звук, вырвавшийся из его всегда сдержанной груди, был ужасающе грубым, обнажённым. Он ударил кулаком по рулю, и машина вздрогнула. — «Разве ты не чувствуешь? Разве этот камень, хаос в твоих пальцах, который утихает только от МОЕГО прикосновения — разве это не кричит тебе об этом? Мы связаны! На атомном уровне, на уровне боли и памяти, которой у тебя нет, но которая есть у меня! Ты только моя!»
Он выпалил это, задыхаясь. В его глазах, впервые ясно видимых без очков в звёздном свете, бушевало безумие. Не то чтобы он сошёл с ума. Нет. Это было безумие абсолютной, всепоглощающей убеждённости. Он верил в каждое произнесённое слово как в аксиому.
Т/и отпрянула к дверце, охваченная леденящим ужасом. «Ты моя». Эти слова звучали как приговор и клеймо.
— «Я ничья», — прошептала она, но голос её предательски дрогнул. Это была ложь, которую оба понимали.
— «Лжёшь, — прошипел он. Он двинулся к ней. Не быстро, а медленно, неотвратимо, заполняя собой всё пространство салона. Его запах — парфюм, холодный металл и теперь ещё дикая, животная ярость — обволакивал её. — Ты вся дрожишь. Не от страха. Ты чувствуешь это сейчас так же сильно, как и я.
И она чувствовала. Покалывание в её руках вспыхнуло яркой, болезненной волной, будто в ответ на его всплеск эмоций. В ушах загудело. Это было физическое доказательство его правоты, и это было невыносимо.
— «Отстань», — выдохнула она, отворачиваясь к окну, к тёмному лесу, к любому спасению.
Но он не отстал. Его рука схватила её за подбородок и резко, но не грубо, развернула к себе.
— «Смотри на меня, — приказал он, и в его голосе уже не было ярости. Там была требовательная, жгучая боль. — Смотри и скажи, что не чувствуешь ничего. Скажи, что его тупое лицо значит для тебя больше, чем это.»
И прежде чем она успела что-то вымолвить, что-то возразить, он накрыл её губы своими.
Это не был нежный поцелуй. Это не было вопросительным прикосновением. Его губы были твёрдыми, требовательными, почти болезненными в своей настойчивости. В нём не было ни капли сомнения, ни миллиметра отступления. Он целовал её так, будто хотел стереть с её губ привкус чужого смеха, чужой лёгкости, вдохнуть в неё частицу своей тёмной, безумной уверенности.
Т/и замерла, парализованная шоком. Её разум кричал, она не знала, что делать. Но её тело отозвалось. Волна жара, в тысячу раз сильнее той, что пробегала при их случайных касаниях, смыла покалывание и заменила его огнём. Её губы сами приоткрылись под натиском его. В её груди что-то оборвалось и рухнуло, освобождая место чему-то дикому, тёмному и отчаянно желанному.
Он почувствовал её ответ — лёгкий, неосознанный. И его поцелуй изменился. Стал глубже, но оставался все таким же жестким. Отчаяние в нём сменилось чем-то в разы более опасным — торжествующим, почти хищным, собственническим. Его рука переместилась с подбородка на её щёку, пальцы вцепились в её волосы, притягивая её ближе, стирая последние остатки дистанции.
Она была потеряна. Ей это нравилось. Больше чем что-либо в ее жизни. Она ждала этого момента. В поцелуе была ярость, ревность, боль, тайна и та самая чудовищная связь, о которой он кричал. И против всей логики, против всего страха, она тонула в этом. Потому что это было единственное место, где она чувствовала себя по-настоящему живой. И где он, этот ледяной монолит, наконец трескался, открывая бурлящую магму внутри.
Он оторвался так же внезапно, как и начал. Они оба тяжело дышали. Их лбы соприкоснулись. В салоне, кроме их прерывистого дыхания, стояла полная тишина. Даже лес за окнами замер.
— «Видишь? — прошептал он, и его голос снова стал низким, хриплым, но уже без крика. В нём звучала усталая, бездонная убеждённость. — Ничего другого не существует. И никогда не будет.»
Т/и не могла говорить. Она могла только чувствовать жар на своих губах, дрожь в коленях и оглушительный гул в ушах, который теперь звучал в унисон с его дыханием. Он был прав. И она была влюблена. В этого монстра, в эту тайну, в эту боль. И это знание было страшнее всего, что с ней происходило до сих пор.
Т/и больше не знала, где грань между ними. Она знала только, что всё изменилось. Навсегда.
Он откинулся на своё сиденье, провёл рукой по лицу. Казалось, буря в нём схлынула, оставив после себя пустоту и ту самую, знакомую ледяную сдержанность.
— «Я отвезу тебя домой», — сказал он, завёдя мотор. Теперь он снова был тем самым Генри — контролирующим, нечитаемым.
Но т/и уже знала, что скрывается под этой маской. И знала, что отныне и она сама, и всё, что между ними, уже никогда не будет прежним. Поцелуй поставил точку. Или многоточие. Она боялась думать, что именно. Но уже не могла представить своей жизни без этого.