"Глупости молодых"

В палате пахло эфиром и гноем. Окна были прочно заперты, словно запах, стелящийся по помещению, не должен покидать стены больницы и чувствовать его имели право только люди, находящиеся внутри, а снаружи они тут же должны забывать его, как сорванный календарный лист.

"Александр Катчинский, - думал я. - Вот он, лежит перед о мною - мой единственный друг, единственный человек, с которым я могу поговорить по душе, даже когда он и говорить толком не может, все равно рядом с ним я чувствую себя уверенней и не таким одиноким. А ведь он был на грани смерти".

- Дружище, я рад видеть тебя вновь, - усмехаясь, говорил я.

- А я рад, что наконец-то могу шевелить своей челюстью, - сказал он. - Я уже думал, что они никогда не смогут её выправить. Ты только представь какие неуклюжие здесь врачи - из-за них у меня неправильно срослись кости руки и им пришлось её ломать, чтоб заново направить. Это была ужасная боль! Ты, наверное, даже представить себе не можешь.

- В детстве у меня было точно такое же с ногою, поэтому, думаю, что-то представить я все-таки могу, ведь боль долго не забывается, как и запах. Запах, что носится по этой палате я уж точно не забуду.

- К этому я уже давно привык и, скажу тебе, это не самое худшее, что могло меня здесь ждать. Хрип и стоны по ночам - вот к чему никто никогда в жизни не привыкнет, это просто невыносимо, я сплю словно на войне, постоянно просыпаюсь то от взрывов, то от гудения; эти проклятые врачи удлинили мои страдания.

Мне было на радость то, что Катчинский так разошелся: в его глазах горела злость ко всем окружающим, но эта злость была ироническая, словно ему нравилось ненавидеть людей, лежащих с ним в одной палате, хотя он не знал, что мог точно так же злить других; его речь сносно прорвало, словно он впервые научился пользоваться языком. И все-таки его пустые слова были важны для меня, как будто он строгий офицер, а я новобранец, внимательно слушающий приказ.

- Послушай, у меня к тебе просьба есть небольшая, - проговорил он. - Узнай, в какой больнице лежит Кронин. Я спрашивал у медсестры, она сказала, что у них нет человека с таким именем, значит, его увезли в другую больницу.

- В смысле узнать? А разве тебе не говорили? - в этот момент я затаил дыхание.

- Да кто мне скажет-то? Я надеялся, что ты скажешь.

- Нет, ты не понял, Александр. Владимира больше нет, он ведь погиб, - виновно сказал я.

Лицо моего друга тут же изменилось. Катчинский уже не сиял, как минутами ранее, и взгляд его полностью опустел, стал безжизненным. Я и сам в тот момент словно впервые услышал о смерти друга, так же упал в ступор и потерял концентрацию. Палата мне начала казаться полностью темной, и её белые стены стали поглощать солнечные лучи, а не отбивать их, как обычно это происходило. Вместе со всем этим, я почувствовал ужасную тесноту в комнате; я вновь посмотрел на лицо Александра: оно было красным, словно он задыхается.

Я вскочил с табуретки и мигом пристал к запертому окну. У меня не выходило спокойно отпереть форточку и я начал дёргать со всей силы; мне казалось, что все силы, что присутствовали во мне, неожиданно куда-то делись. Когда все окна были открыты настежь, я уже не чувствовал себя придушенным; некоторые пациенты меня даже поблагодарили, а некоторые начали бормотать со словами, что придут смотровые и, мало того, что запрут окна обратно, еще и дадут выговор всем больным.

- Ты был у него на похоронах? - спросил у меня Александр, когда я уже сидел рядом с его кроватью.

- Нет, не был, - промолвил я.

- Тогда откуда ты можешь знать, что это правда?

- Мне сказала об этом твоя соседка, - говорил я.

- Эта сплетница всегда всё узнает заранее! Чёрт, значит, это правда, - злостно говорил он.

- А разве к тебе не должны были прийти правоохранительные органы и расспросить о произошедшем? Всё-таки ты являешься как потерпевшим, так и свидетелем покушения.

- Никто ко мне не приходил, - уже более спокойным голосом говорил Катчинский. - Да и не придет. Если милиция не навестила меня ранее, значит, не навестит сейчас. Интересно, что сейчас делает Денский, эта скотина! Клянусь Богом, я его достану хоть с-под земли, хоть из решетки, но достану и отомщу!

Что Катчинский, что я знали, - мы никак не сможем навредить убийце, если того уже отстранили от внешнего мира. Но Александр внёс подозрения, что он всё еще на свободе, и что, в лучшем случае, дело на него уже закрыли.

- За что он это сделал? - спросил я у друга. - Неужели ему так тесен этот город, что он огрызается почти на каждого, кто перешел ему дорогу?

- Я не знаю. У него всегда были причины, по которым он жаждал решать проблемы. Но он никогда не называл их прямо.

"Куда идти, куда бежать?" - ликовало в тот момент в моей голове. Мне никак не хотелось встревать в это дело, потому что я знал - оно меня засосет очень глубоко, и ничья вытянутая рука мне никак поможет; я хотел покинуть палату, больницу, город навсегда и больше никогда не возвращаться мыслями в эти места; казалось, моя новая жизнь устарела настолько, что мое прошлое становилось будущим. Я чувствовал внутри себя разруху, которая сыпалась как песочный замок, и избежать этого всего я не мог, как дождя в большом поле, как огня в открытом помещении, как войны в стране агрессора. Тяжелый груз свалился на мою душу, моих рук не хватало, чтобы сбросить его оттуда, но и других пар тоже нигде не наблюдалось, - это мысленный безрассудок времени в неминуемом пространстве.

- Я прошу тебя не лезть в эти разборки до тех пор, пока я отсюда не выйду, - сказал товарищ. - Но и уходить от событий, что нас связали, я тебе не советую. Всё-таки у тебя с этим человеком тоже не все нити распутанные, это ведь так?

- Да, именно, - ответил ему я так, словно поиграл битву и должен смириться с правилами победителя.

- Да и к тому же он довел до летального исхода твоего товарища и оставил побитым меня, - а это, думаю, еще один высокий принцип, по которому ты стоишь плече об плече со мною, - твердил Александр. - Когда я полностью прийду в себя - тогда мы и доберемся до этого гада, но сейчас, прошу тебя, не думай о том, что произошло, заставь себя забыть об этом. В скором времени я сам тебе напомню.

Месть. Такое короткое слово, но с таким большим смыслом. Месть, - это жажда поджечь уже подожженный дом, это желание выбить зубы уже беззубому человеку, - в ней нет последствий, нет наслаждения; она такая же пуста как разворованный клад на дне моря. Но почему-то каждый стремиться совершить это - то, что не сможет ничего изменить.

- Да, а сейчас мне нужно разгрузить себя.

Никаких мыслей о покое и отдыхе у меня не было, я просто хотел уверить Александра в том, что буду готов пойти с ним в бой в любое время.

Щепкин был удивлен моему приходу и первым, что мелькало в его голове, был вопрос:

- У вас опять финансовые проблемы?

- Нет, - ответил я ему. - Деньги нам не нужны, их у нас больше чем достаточно. Благодаря вам, конечно. Но все-таки я здесь по другому вопросу.

Василий налил себе полный стакан водки, но я заметил, что пить её он намерен не был; после чего изьял из кармана коробок спичек.

- Сейчас измерим честность Винниченка, - проговорил он и зажег спичку. - Этот самогон я купил у него по высокой цене с учетом, что он не разбавленный.

Тонкая горящая спичка, словно меч, воткнулась в самую пасть льва и вызвала дикий вопль с брыканием, - самогон моментально загорелся синим цветом.

- Не обманул, - с довольным лицом проговорил Щепкин и накрыл стакан рукой. - Так, ну, чего тебе?

Изначально я не мог собраться и разъяснить ему всё, что меня беспокоило, к тому же Василий начал меня торопить, что еще больше сбивало с толку мою речь.

- Начни сначала, так будет удобней, - вдруг сказал он.

- Итак, в один вечер я встретил кельнера...

- Эта история будет связана с ним? - перебил меня мужчина.

- Да. Хотя, нет, не совсем... - неуверенно проговорил я.

- Значит, упусти этот момент и рассказывай с нужного.

- Ладно. Я попал к людям, которые, как бы, всё обо всех знают, и вот они мне сказали, что у моего отца есть брат, который живёт в этом городе. Мне хотелось бы узнать, правда ли это, потому что у отца я об этом уже никак не спрошу, а вы... Может быть, вы что-нибудь знаете?

- Что-нибудь да знаю. Но не больше чем знал твой отец. Я так понял, Гофрид сочел оставить тебя в неизвестности. Эх, прости меня дружище, - говорил он в потолок, - но, думаю, всё же лучше парню знать правду, иначе он полностью себя истерзает в поиске ответа.

Из любопытства я так же посмотрел вверх, словно там я мог увидеть что-нибудь необычное. В моих глазах мерцал призрак отца - он был безликим, холодным и совсем безжизненным; казалось, сквозь него я видел прошлое, всю свою проведенную когда-то жизнь, что осталась позади, как проигравший бегун, - я не должен был о ней вспоминать. Всё это было лишь видением - потолок оставался таким же белым и пасмурным.

- Знаешь, в этом нет ничего особенного, - сказал Щепкин, - во время войны множество людей поступали по-разному, и на каждый поступок была определенная критика. Твой кузен, не постыжусь этого слова, так же поступил определенно по-своему. Дело в том, что Бруно был лётчиком, - по словам Гофрида, - одним из лучших лётчиков Германии. Он справлялся с любым приказом, данным ему сверху, не смотря на то, что это было до войны. И вот однажды, в военное время, ему дали приказ полететь в разведку в Ленинград и выяснить статус города. Бруно не вернулся. Поначалу, власти умалкивали на счёт его пропажи, боялись подставлять свою военную репутацию, но в один момент событие само дало о себе знать - оказалось, что твой кузен посадил свой самолет в этом городе и сдал его нашим военным. Ко всему этому, он раскрыл все планы германских офицеров, о которых он знал лично; хоть и большинство сказанного им были слухи, наши сочли это за очень благородный поступок. Его еще некоторое время держали под строгим наблюдением, но в скором времени он получил заслуженное гражданство и смешался в этом городе.

- Странно, мой отец тоже умалкивал о своем брате. Он действительно считал его изменником? - мои мысли наполнялись воспоминаниями, в которых отец мог бы вспомнить моего кузена.

- Он не настолько считал его предателем с политической стороны, как с родственной. Гофрид говорил, что в детстве они часто дрались, - за еду, за теплое место или же просто от безделья. Ко всему этому, он любил своего брата и был готов выстроить собственноручно кирпичную стену в его защиту. Бруно знал об этом, но не принимал это так близко, считал слова своего старшего брата абсурдными; он вовсе не дорожил их братскими отношениями - Бруно и Гофрид были разными людьми, но с одной кровью.

- Откуда вам это всё известно?

- Мы с твоим отцом были хорошими друзьями, не забывай, - с улыбкой проговорил Василий, сидящий напротив меня.

Мне казалось, чем больше времени прошло со смерти отца, тем больше хорошего я узнавал о нём. Всё это можно было объяснить тем, что о мёртвых всегда говорят хорошее, но со временем я стал узнавать слишком много благообразного, что никак не мешалось со смертью, и в основном, все добрые поступки Гофрида совершались в его молодости, когда он ни чем не отличался от простого солдата или же безработного иностранца. Когда человек беден в материальном плане - он богат духовно, а когда напротив, он становится материально независимым, - душа его пустеет во веки вечные. Мой отец относился к этому случаю, он стал злым и беззаботным, потому что вырвался вверх, - а вверху можно легко стать эгоистом. Но всё же в нём оставалась последняя нить которую не оборвало при быстром подъеме на высоту, и когда он сумел обеспечить меня с матерью, то взялся на поиски своего брата - на поиски последнего цветка в его раннем саду.

- И он нашел Бруно? - заинтересованно спросил я.

- К сожалению, нет. - Ответил мужчина и нагнул голову в пол.

Я промолчал. Мне показалось, что я узнал всё, что мог знать сам Щепкин.

- Но если хочешь... - вдруг трепетно заговорил Василий. - Если хочешь, попробуй его найти, возможно, у тебя получится... Это почти безнадежно, я не думаю, что Бруно желал видеть своего родного брата, значит, племянник ему не нужен тем более.

- Это не важно. Если мой отец любил своего брата, значит он желал ему добра, даже после измены. Поэтому я непременно должен донести эту любовь своему кузену, этому самому Бруно Тейлеру, который не осознавал этого. Я должен сделать так, чтобы их война завершилась, не смотря на то, что моего отца больше нет. Самое главное, - Гофрид мог принять Бруно. Пускай он осознает это хотя-бы тогда, когда уже всё потеряно. Я думаю, отец посчитал бы мой поступок благородным.

- Да, я тоже считаю, что ты мыслишь правильно. Я сразу понял - ты особенный, твои поступки всегда стремятся к чему-нибудь добросовестному.

Щепкин поднялся с дивана и направился в другую комнату.

- Подожди здесь, - проговорил он мне.

Через некоторое время он вернулся, но уже не с пустыми руками.

- Вот, - он протянул свои руки ко мне, - это ловец снов. Когда-то давно твой отец привёз его мне лично, потому что я жаловался на кошмарные сны. "Я не думаю, что твои сны направятся в лучшую сторону, но просто верь в лучшее и оно придет" - сказал он мне. Я не знаю как такое могло произойти, словно он приволок оберегающую магию за собой, но у меня наладились не только сны, но и жизнь, - в это время он по-особенному ухмыльнулся. - В общем, я хочу чтобы этот амулет и вам приносил счастье в дом. Забери его к себе домой, но не говори Анне, что когда-то он был подарен мне её мужем. Просто принеси и повесь где-нибудь в уютном и видном месте, чтоб память о твоем отце и его поступках никогда не покидала вас.

Когда я взял этот амулет к себе в руки, я словно ощутил немыслимую силу внутри тела, но эта сила скорее была душевная, чем какая-либо другая, я почувствовал облегчение, что, казалось, я мог вот-вот взлететь. Ловушка снов прямо-таки сияла у меня на руках: это был круг из ивовой лозы, на котором были натянуты толстые белые нити, что за собой представляли паутину, внутри которой было небольшое отверстие, что, согласно легенде, пропускало хорошие сны, а в самой паутине должны были путаться кошмары и не достигать человеческого воображения; на самой ветви висели перья - легонькие, словно воздух, они порхали вокруг нитей.

- Странно, - проговорил я. - Мне начинает казаться, что я совсем не знал своего отца.

Дома, под привычным обликом самого себя, под старой, гнетущей крышей, стоял в ванной напротив зеркала я. "Кто я такой? - ликовало в моей странствующей голове. - Откуда столько горестных новостей свалились на мои плечи? Еще пол года назад я был обычным парнем, которого не волновала ни единая трещина в этом хрустальном мире. А сейчас - я совсем другой, от всех этих мыслей и преследований самого себя, я превратился в другого человека. Даже мое лицо возмужало, словно офицер на пенсии!". Я пристально осматривал себя - мне казалось, что я потерял человеческий цвет, с этим же приобрел бледноватый оттенок мертвеца, и хоть чувствовал я себя полностью здоровым, бесцветность какой-то порой подстерегала меня и озадачивала волнением; несмотря на то, что питание у меня было вдоволь рационное, кожа на лице стянулась в упор и больше всего в поле зрения бросались выпуклые скулы, нежели сами зенки. Я тщательно присматривался в свои глаза - сколько в них было тоски и боли, - их выдавали лопнувшие сосуды, что сопровождались по роговице глаза, казалось-бы, к самому зрачку. Хоть и смотрел на себя я внешне, мне чувствовалось, что меня словно вывернуло наизнанку, - я видел свою душу, она светилась, но не так ярко, как могла бы делать это раньше.