Глава 3
Мы с мамой возвращались, когда вдоль дорог стали загораться фонарные столбы. Она несла белый пакет с продуктами, я — горшок с домашней мятой, который ей подарили на работе. Я просила ее отдать мне пакет, надеясь, что избавлюсь от такой несносной ноши: горшок сужался ко дну и постоянно выскальзывал из рук, но она не соглашалась.
В этом была вся Лара Грей. Моя мама. Она, в отличие от отца, работала на трех работах: в клининговой компании в вечернее или ночное время, школьной уборщицей два через два, а по субботам с восьми до трех - почтальоном. Я никогда не стану, как она и, честно говоря, молюсь, чтобы не повторить ее судьбу. Никогда не выйду замуж за такого, как мой отец. И никогда не дам появиться на свет такой, как я, пока не буду уверена, что смогу заработать достаточно денег.
Маме почти сорок, но седина беспощадно проступала не только прядками, но и у корней. Она пыталась закрашивать свой старческий пепельным блонд в черный, и когда это походило на мелирование, я даже хотела сделать что-то похожее, но не теперь, когда краска слезала все ниже и ниже, а она никак не успевала отложить и деньги, и время на уход.
Я поймала себя на мысли, что всю дорогу от автобуса до поворота на нашу улицу пялилась на мамины волосы и опустила взгляд в ноги. Мама шла немного впереди меня. Я видела ее постоянно пропадающие из поля зрения черные каблуки, поэтому шла за ней на звук.
Голова гудела из-за школы, а руки в районе плечей ныли от тяжести. Я в очередной раз перехватила горшок ближе ко дну и вдохнула облегчающий дорогу запах мяты.
Не хотелось ни за чем следить - ни за движением машин, ни за дорогой. Справа от меня мелькали разноцветные заборы и лужайки, а слева - огоньки фар.
Когда мамины каблуки застучали по брусчатке, я подняла взгляд на наш дом и заметила, что свет не горел. Неприятная дрожь в груди начала вести свой пока медленный хоровод, хотя на дне желудка уже начало припекать - не то тошнота, не то голод.
У отца выходной, и он обещал, что этот вечер мы посвятим «налаживанию» отношений в нашей семье. Он часто бросал пить, однако в этот раз держался уже тринадцать дней. И я надеялась, что это только начало внушительного срока без выпивки.
Мама последние два дня так светилась от счастья, что сейчас каждый удар каблука о камень звучал, как отсчет до необратимого.
Он будет лежать в ванной? Или на столе на кухне? А, может, мама найдет его храпящим на всю спальню с пустыми бутылками около тумбочки?
Мамино лицо изменилось: она поджала губы и, сама того, наверное, не замечая, нахмурилась. Замочек тряпочной серой куртки напряженно звякнул и щелкнул у застежки. Мама бросила ее на кресло и первой пошла искать причину такой темени в доме. Я осталась в обуви и, пока она не видела, нырнула в пакет за киндером. Он сломался в кармане джинсов, стоило спрятать его, но я не придала этому значения.
Не смотря в гостиную, где воображаемая страшная картина могла обрести реальные очертания в виде пьяного отца, я проскочила на темную кухню и включила свет. Лампочка моргнула и затрещала, прежде чем загореться. С усилием подняв пакет, я водрузила его на столешницу, и сразу же вытащила оттуда шампиньоны и говядину. Мы договорились приготовить стейк с грибным соусом — мое коронное блюдо, одно из немногих, которые я готовлю на «ура».
Я прислушалась, прежде чем включить воду в раковине. Продукты уже были убраны в холодильник, и до сих пор я не услышала ни звука со второго этажа. Родители не кричали и не пытались разнести весь дом. Папа, в частности. Наверное, он просто устал после работы. В это хотелось верить. Такой фантазией хотелось жить.
Нарезанные кусочки грибов томились в маленькой кастрюле. Мама почему-то называла ее соусницей, хотя правильного названия мы точно не знали. "Может, это сотейник?" - подумала я, соскребая успевшие подгореть грибочки деревянной лопаткой от металлического днища.
Я включила телевизор и, перебрав каналы, остановилась на том, где шло кулинарное шоу «Вместе вкуснее». Всегда смотрела его мельком, но на фоне для готовки было самое то. Убавила звук, чтобы услышать, если родители вдруг начнут спускаться.
Прошло больше пятнадцати минут, грибы успели оставить коричневатые следы на дне, но родители так и не появились. Добавила сливок, те забурлили и лопающимися пузырьками стали убегать. Я убавила огонь, чтобы не выкипели.
- Энни, - мама неожиданно тихо вплыла на кухню, так плавно, что я не услышала, как она спускалась по скрипучей лестнице, - Энни, милая, - мама подошла совсем близко, и я неловко поежилась, почувствовав ее прикосновение на плече.
Она редко трогала меня, и это сближение не предвещало ничего хорошего.
- Что... что такое? - я отступила, прячась от ее прикосновений под предлогом острой нужды в переворачивании стейка. На нем как раз проступила кровь.
Я уперлась взглядом в шипящую сковородку, сначала поправила и так идеальную температуру конфорки, потом зачем-то полезла к вытяжке, пока мама все еще не решалась заговорить и молча смотрела на меня.
Когда все возможные пути отступления закончились, я сделала еще один шаг назад и уперлась спиной в угол столешницы.
- Энни, я там оставила немного в коридоре, - мама прятала руки за спиной, но я видела, что она заламывала пальцы. Мямлила, как никогда прежде.
- Чего оставила? - я и так понимала, но хотелось поддержать разговор и дать ей возможность выдохнуть.
- На кофе и пирожное оставила, - мы встретились с мамой взглядами, и я, надеясь увидеть там нечто более обнадеживающее, чем страх, до боли закусила щеку.
- Я не брошу тебя сегодня, - сразу отказалась я, - и стейк почти готов. Поедим вдвоем, - ее лицо не менялось, - я вообще-то со школы и с обеда ничего не ела, - она опустила взгляд, и тогда я невольно надавила на нее: - Думаешь, пирожного хватит?
- Больше денег нет.
Я сглотнула от того, как вымученно и стыдливо она это произнесла.
- А если он полезет на тебя с кулаками? - не желая уходить и бросать ее, я выпалила то, что так давно мучило меня болью на уровне легких. Тупая боль переживаний за родного человека, которому мог навредить другой родной человек.
- Ты с ума сошла, Энни? - она сделала паузу, смиряя меня недовольным взглядом, все еще с оттенком испуга где-то в сердцевинке ее карих глаз.
- А что, думаешь, он не решится? - продолжала я, сама не зная почему.
Отец заслуживал всех моих провокаций, но не мама. Однако из-за того, что она запрещала мне высказать все мои недовольства ему в лицо - пьяному или трезвому - я вымещала боль на матери. Словно ей и так было мало.
- Успокойся, я прошу, - мама почти шептала, от усталости схватившись за голову, - просто проветрись немного, пока я привожу его в себя. Ладно?
- Мам, я не хочу оставлять тебя... - я попробовала в последний раз, хотя мы проходили это тысячу раз.
Она не любила, когда мы пересекались, если он был пьяным. Последние три года всегда заставляла меня выходить хотя бы во двор, пока он не приходил в себя. Уж не знаю, что происходило между ними, когда наступало это критическое "иди проветрись", но желание забыть об этом, как о страшном сне, и все разузнать, граничило в опасно близкой друг от друга дистанции.
- У вас там, говорят, кофейня новая открылась, ты уже заходила? - она пошла в сторону коридора, и я поплелась за ней.
- Ну заходила.
- И как там, вкусно варят кофе? - она пыталась говорить так, словно ничего не происходило.
- Ну типа, - стараясь не грубить, я выдавала ей капельки оставшегося терпения и хорошего настроения.
- А какой кофе там вкусный? - она наклонилась и поставила передо мной кроссовки, - я бы завтра перед работой зашла.
- Я, на самом деле, не знаю... - ей удалось меня уболтать, и я перенеслась в "Ищу тебя" и усмехнулась, вспомнив, как Рикки утром подавилась лавандовым рафом, и все утро жаловалась, что ее словно заставили нос мылом промыть.
Я села на корточки, чтобы завязать шнурки, и мама присела рядом со мной, опустившись на одно колено.
- Там классный бариста. - Я заглянула маме в глаза.
Несмотря на полумрак, стоящий в комнате, в них не осталось и тени страха, только небольшие золотые искорки, делающие ее так похожей на мою подругу.
- Только представь: джаз, - я раскинула руки в стороны, словно могла превратить наш коридор в кофейню, - куча подростков, светодиодные ретро-фонарики, протянутые по потолку, и куча растений.
- Даже представить такого не могу. - Пошутила она и встала с пола за мной.
Я улыбнулась и накинула куртку, протянутую мамой.
- А что бариста? - спросила она, - надеюсь, вы с Рикки уже сходили с ним на свидание?
- Мама! - шепотом воскликнула я, чувствуя, как тепло стало щекам, - у Рикки вообще-то парень есть, ты не знала?
- За Рикки очень сложно уследить, - мама вложила в мой карман несколько долларов и застегнула его, - она активная девочка, причем во всем.
- Это ты так мягко назвала ее... - я не стала заканчивать неприличным словом. Мама в ответ стала наигранно искать что-то на потолке.
Я закатила глаза и шагнула к двери. Схватилась за ручку и поняла, что только что произошло, и как умело я кое-что забыла.
Я обернулась, мама улыбалась мне, стоя ближе к двери, ведущей в гостиную.
- Там стейк уже сгорел, чувствуешь? - у меня не получилось сделать интонацию менее едкой. Мама за секунду изменилась, осунувшись от моего неуместного двусмысленного комментария.
В воздухе к нам потянулась едва слышимая нотка гари, давшая мне возможность улизнуть на улицу. Мама обернулась вслед за запахом, а, когда опомнилась, меня уже и след простыл.