Глава 36
Адель
Вытянув ноги в проход, подпираю спиной шкафчик в раздевалке спортзала в универе. Верчу в руках теннисный мячик, а потом просто швыряю его в стену напротив. Ядовито-зеленый шар отскакивает от нее и едва не прилетает Тохе в светловолосую башку. Увернувшись, друг ловит мяч и недовольно отправляет мне его обратно.
– Чего дальше думаешь делать? – спрашивает Антон, когда я, лениво выставив руку, легко ловлю его подачу.
– Не знаю, – вяло отвечаю.
Тоха неодобрительно смотрит и лезет в свой шкафчик. Я слышу его глухое возмущение:
– Так и будешь сидеть и пинать... кхм... мяч?
– А что мне надо делать? – спрашиваю с тяжелым вздохом.
– Хотя бы попытаться найти того урода. – У Антохи что-то там с грохотом падает в шкафу, и он чертыхается.
Я рассказал ему про мою интрижку с Люгер. Друг, конечно, покрутил пальцем у виска, назвав меня шизанутой. Но к вопросу этой подставы отнесся чересчур серьезно. Из его вариантов расправы над «доброхотом» самыми безобидными были: скрутить в баранку и посчитать все зубы.
Вздыхаю еще раз. Раздражение скрыть уже не получается.
– А зачем его искать? – язвительно скалюсь. – Я вон какой святой получилась. В деканате на меня смотрят сочувствующе. Я теперь жертва вымогательства и домогательства. Мне даже разрешили пересдать другому преподавателю.
Тоха наконец выныривает из своей Нарнии и, скинув с себя футболку, неодобрительно глазеет на меня:
– А ты точно никому не давала свой телефон? Или пароль от аккаунта в приложении? Кто-то же написал пост от твоего имени.
Я едва не протыкаю пальцами шершавую поверхность мяча. Я думала об этом. Пыталась вспомнить хоть какой-нибудь подозрительный момент, связанный с моим телефоном. Но нет. В воспоминаниях и догадках даже зацепиться не за что.
– Да никому я не давала телефон, – произношу устало. – Он всегда был при мне. Меня взломали. Я не знаю, как так получилось.
– Может, обратиться в техподдержку приложения? Надо найти того, кто это сделал, и твоя Люгер прилетит на крылышках любви извиняться, – уверенно изрекает Тоха.
– Во-первых, – резко выдаю я, отталкиваясь спиной от двери шкафчика, – она не моя. Во-вторых, техподдержка не отвечает уже который день. В-третьих, а Олесе вообще нужна моя правда? Ей ее тараканы уже нашептали свою.
Тоха с укором качает головой:
– Чего ты вообще расклеилась?
Я хмыкаю и опять запускаю мяч в стену. Расклеилась? Да я, блин, в бешенстве. Это внешне я олицетворение спокойствия. А внутри у меня полная вакханалия. Хочется крушить все вокруг, включить Халка и долбить стены. Но я тушу всю злость в себе лишь одной ее фразой: «Ты мне никто».
Вот так вот. Никто. Не хочу признаваться сама себе, что в ту секунду по мне как поезд проехался. Огромный такой товарняк обиды. Прямо напротив ее подъезда. Припечатало меня неслабо. И не только припечатало. Леся задела во мне то, что трогать категорически запрещено.
Я всегда честная в отношениях. Могу, конечно, в разговоре с родителями приукрасить, что проблем с учебой нет, но девушке, с которой хочу лечь в постель, скажу честно: только секс, не более. И Лесе я не врала, говоря, что невозможно измерить мое желание быть рядом с ней. Но, видимо, я где-то жестко накосячила, раз она решила так поступить.
И теперь мой мозг взорван. Приходится, сцепив зубы, бить этот чертов мячик о стену. Делать вид, что мне на все наплевать. Гашу в себе желание достать из-под земли того ушлепка, решившего, что он имеет право совать свой поганый нос куда не просят.
Ведь имеются и связи в полиции. Но ради чего все это я должна делать? Я ведь никто для Люгер. Просто пшик. Она ушла под конвоем своего кудрявого дружка из охранной организации «Гав». И с каждым глухим ударом мяча об стенку обида ощутимо давит изнутри.
Устроить разборки ради своей репутации? Да плевать мне на нее. Я чиста как младенец и знаю, что права. Да и бешусь больше не от незнания, кто оказался тварью. Раздражаюсь от одного вопроса: почему, мать вашу, Олеся мне не поверила? Какого черта так получилось? Как она вообще могла допустить мысль, что я способна на такое?! И я лучше изведусь от любопытства, чьих рук дело это пакость, но сама и пальцем не пошевелю. Просто из принципа. И на это у меня есть оправдание.
Была ли я рада, когда рыдающая Леся в моей машине сообщила, что ответы отдать мне не может потому, что у нее, видите ли, взыграла совесть? Конечно, нет. Все мои планы рухнули в тот же момент. Захотелось удариться головой о руль и стонать. Но Леся так плакала! В этих голубых глазах было столько чистой вины, что я не могла выдать себя. Видела и чувствовала, как ей в тот момент это было важно: не подставить дедушку и не поссориться со мной. Я буквально физически ощутила Олесино отчаяние. Ей нужно было, чтобы я ее поняла.
И черт возьми, я переступила через свои желания за считаные секунды. Собственноручно подписала себе приказ об отчислении. Подставиласт перед родителями. А объяснение с ними было не из приятных.
Когда я сказала отцу, что провалила пересдачу, то не увидела в его глазах разочарования. Он не орал. Он лишь торжествующе улыбнулся. Это ударило по моему самолюбию гораздо сильнее, чем если бы отец закатил скандал. У него чуть ли не бегущей строкой читалось на лице: «А я знал». Но я взяла в себя в руки. Меня и Лесю будет ждать общее на двоих лето. Я не стала впадать в депрессию и действительно нашла во всем произошедшем позитивное.
И все ради нее! Ради этой девчонки с огромными голубыми глазами, что вгрызлась в мои мысли и чувства. Я сделала это, чтобы она поняла: все, что связано с ней, для меня важно. Я не заслужила таких подозрений.
Но что я получила в ответ? Не стали слушать и смотрели на меня, словно я конченная. А если так, то зачем мне рвать себе пятую точку и доказывать, что я не верблюд? Она ни разу не набрала меня, заблокировала во всех мессенджерах и социальных сетях. Леся так ничего и не поняла. Эта глупая девочка не поняла, как я втюрилась в нее. Зациклилась и утонула.
Я влюбилась. И может быть, сама туплю, не разворачивая сейчас бурную детективную деятельность. Но во мне обиды по горло и больше. Это обессиливает.
Обижаться – это по-девчачьи? Да и черт с этим. Отец всегда вбивал мне в голову, что я должна уметь поступаться своими желаниями, принимать на себя сложные и неприятные решения ради близких людей. Отца-то я услышала, как и усекла, что медаль мне за это не дадут. Мне просто скажут, что я – никто. Вмажут мне в самое сердце с размаха. А правду я и так знаю. Я этого не делала. И плевать мне на конфликт с Евгением Александровичем. Его мне искренне жаль.
Сжимаю до судороги в пальцах теннисный мяч. Черт! Стоит только подумать об Олесе, как меня начинает трясти от желания разнести все, что подворачивается в данный момент под руку. И в этот раз не везет белобрысому затылку Тохи. Я со всей дури бросаю мячик в стену, а он отскакивает и попадает прямо другу в голову.
– Да Адель! – вопит Антоха, хватаясь за свою черепушку. – Офигела?
– Прости, – виновато морщусь.
– Короче, заканчивай рефлексировать. – Тоха упирает руки в боки и решительно вскидывает подбородок. – Надо придумать, как узнать правду. Идеи есть?
Смотрю на него снизу вверх и устало закатываю глаза. Шерлок, блин, с восемью кубиками на пузе.
– Будь добр, отвали с подобными вопросами. – Равнодушно тянусь к задравшейся штанине джинсов, поправляю ее, а потом зачем-то и свою футболку.
– Тебе что, не хочется устроить триумфальное разоблачение?Люгер твоя сама же никогда правды не узнает.
Да чтоб тебя, Тоха! Давай еще соли сыпани на ссадину моего самолюбия.
– Я каждый раз должна буду устраивать триумфальные разоблачения, как с Майер, когда у нас что-то пойдет не так? Каждый раз ставить мир на уши и орать, что я не виновата? А доверие, Тох? Не? Не слышали? И вообще, я ради нее подставилась!
Схватив ветровку с лавочки, вскакиваю на ноги. Врубается моя тахикардия, и в глазах вспыхивает злость.
– Пусть своего кучеряху попросит. Он как раз на задрота-айтишника учится.
– А ты? – тянет Антон как-то разочарованно.
– А я? – Какой это по счету вздох? Разворачиваюсь на выход из раздевалки и бросаю через спину: – А я, Тоха, сваливаю сейчас на пересдачу.
* * *
До нужной аудитории плетусь как на каторгу. А должна бежать, спотыкаясь от радости. Только нет ее и в помине. Иду по коридору, уставившись на носки своих кроссовок. Благо сейчас пора экзаменов и зачетов и студенты мирно сидят по кабинетам.
Все это лишнее внимание к моей персоне после публикации этого поста как дополнительный триггер. Скандал на факультете разразился знатный. Это немыслимый шок – самый грозный, принципиальный профессор университета требует денег.
В каком ключе это обсуждалось на заседаниях кафедры – тайна, покрытая мраком, но после скандала мне, как жертве шантажа, дали возможность пересдать еще раз, но уже другому преподавателю.
Поэтому в кармане моей ветровки лежит зачетка, когда оказываюсь в аудитории с незнакомым мне преподавателем по эконометрике один на один. Мне бы радоваться, но на душе так тошно...
Усатый худощавый мужик в пиджаке в клеточку загадочно улыбается, когда жестом указывает мне, куда сесть. Он выбирает стол прямо напротив себя. Скинув ветровку на соседний стул, я сажусь именно туда.
– Фамилия? – учтиво интересуется преподаватель.
– Шайбакова, – без энтузиазма брякаю я.
– Та-а-к... – Он что-то сверяет в своем списке перед собой. – Значит, та самая Шайбакова, да? Папа у вас, случайно, не Марсель Шайбаков? – поднимает на меня подозрительный взгляд.
С усмешкой откидываюсь на спинку стула. Началось.
– Он самый, – флегматично заявляю я.
– Очень уважаемый человек. Всегда помогает нашим студентам то с рабочими местами, то с практикой у себя в фирме. А вам, Адель, несказанно повезло. Уверен, у вас после окончания университета будет возможность сделать отличную карьеру, – как бы невзначай отмечает преподаватель, но уголки его губ приподнимаются.
От его намеков хочется скривиться. Отличную карьеру? Вот сейчас я очень хорошо понимаю, что меньше всего хочу связать свою жизнь с формулами и бесконечными расчетами каких-то там коэффициентов. Я-то и на пересдачу не пошла бы, будь Леся рядом... Я даже не знаю, что здесь делаю. Знаний по эконометрике у меня не прибавилось. Последние дни мне меньше всего хотелось сидеть за дурацкими учебниками. Разве что вчера вечером, чтобы хоть как-то отвлечься, открыла методичку. Попыталась запомнить первые пять абзацев из третьего билета и закрыла.
– Ну что, Адель Марселевна, билет брать будем?
Я молча смотрю на усатого мужика перед собой, а потом на разложенные перед ним листы с вопросами. Билет? Есть ли смысл? Хотя что вообще сейчас для меня имеет хоть какой-нибудь смысл? Ведь я так и остаюсь для девочки с огромными глазами цвета океана никем.
– Я ничего не учила. Можете сразу ставить мне «неуд», – хмыкаю я.
Преподаватель удивленно хмурится, а потом придвигает ко мне один из билетов, лежащий белой рубашкой вверх.
– Вы хотя бы попробуйте. Даже если не ответите, то в экзаменационный лист мне надо вписать номер билета.
Смотрю на него и вздыхаю. Что я теряю? Надо так надо. Но почему-то беру другой билет. Не тот, что придвинул преподаватель.
Глубоким вдохом наполняю легкие воздухом, так что даже немного кружится голова. Я уже готова сказать, что не знаю ответа, но взгляд все равно пробегает по черным буквам на белой бумаге. Меня словно током прошибает. Чего? Это шутка? Глазам не верю. На моей памяти так случалось только с Антохой.
– Какой номер билета? – спрашивает преподаватель.
– Три, – отвечаю сипло и поднимаю глаза на преподавателя.
Он постукивает кончиком ручки по столу и вопросительно смотрит на меня. Несколько мгновений я молчу, а потом разом выдыхаю:
– Эконометрика – это наука, которая анализирует связи между различными экономическими показателями на основании реальных статистических данных с применением методов...
Я старалась выложить что-то сегодня((( Мне сейчас очень плохо и температура 39, но вас без главы я не оставлю))
Ваша Мефла💤