Глава 22
Леся
Обстановка кабинета дедушки не менялась, сколько я себя помню. Старые стеллажи с сотнями умных книг, стопки каких-то журналов, лежащих почему-то только на полу и на подоконнике, стол, заваленный кипами бумаг, и шикарный натуральный ковер, висящий между стеллажами на стене. Всегда приятный полумрак или от плотно задернутых штор, или от старого светильника на рабочем месте. Здесь уютно и лампово, но не сейчас, когда дедушка, важно возвышаясь над своим столом, постукивает пальцами по нему.
– Слушаю, дедуль. Что-то случилось? – ерзаю я, усевшись в кресле напротив.
– Это я тебя слушаю, Олеся. Хочу знать правду, что здесь делала Шайбакова? – Дед смотрит на меня так сосредоточенно, что на секундочку кажется, что он вот-вот развернет мне в лицо светильник, как матерый сотрудник КГБ.
Невинно складываю ладони лодочкой, зажимаю их между коленей и непонимающе хлопаю ресницами:
– Так к Богдану приехала, а я выбежала в подъезд, увидела её и попросила помочь...
– Ну хватит. – Дедушка возмущенно хлопает ладонью по столу. – Думаешь, я поверю, что наш Богдан будет водить дружбу с этой охламонкой? Я спрашиваю еще раз: что здесь делала Адель?
– Она помогала мне устранить потоп, – продолжаю играть роль шарманки. Говорю уверенно, но у самой потеют и холодеют конечности. – Перекрыла воду и потом ее же вместе со мной тряпкой собирала. Ты же сам видел, когда пришел.
– Допустим, я поверю в басню про дружбу с нашим Богданом. Но зачем Шайбаковой помогать тебе?
Эти слова неприятно режут слух. До жгучей обиды. Удивленно смотрю на дедушку. Что, я и в его глазах какая-то не такая и его удивляет, что мне кто-то взял и помог?
– А почему она не может мне помочь? – говорю с неприкрытым раздражением. – Я попросила, и Адель мне не отказала. Она не первый раз мне помогает!
Седые брови дедушки вопросительно приподнимаются, и я прикусываю себе язык. Болтун – находка для шпиона.
– Я имею в виду по делам студенческого совета, – бурчу в свое оправдание, уставившись взглядом в пол. – Коробки там принести. Столы передвинуть.
– Олеся, – слышу дедушкин безнадежный вздох, – неужели ты не понимаешь таких очевидных вещей? Шайбакова тебя использует. Видимо, как-то прознала, чья ты внучка.
Я тяжко вздыхаю в ответ. Лучше бы тебе, дедушка, вовсе не узнать, чьими «благородными» намерениями Деля оказалась у нас на пороге. Она-то как раз ничего не знала.
– Может, она до сегодняшнего дня понятия не имела, кем ты мне приходишься, – тихо говорю я.
– Ну конечно! – Краем глаза замечаю, как дед негодующе всплескивает руками. – Она просто так обратила на тебя внимание. Да эта разгильдяйка что угодно выдумает, лишь бы не учиться! Сейчас начнет петь тебе в уши, какая она бедная-несчастная, а ты, наивная и влюбленная, ко мне придешь с мольбой о пощаде.
Вдох. Выдох. Сильнее сжимаю дрожащие ладони между своих коленей. До боли. Заставляю себя сидеть на месте, потому что мне нестерпимо хочется подскочить, топать ногами и доказывать, что Адель хоть и лентяйка, но самая обаятельная и искренняя лентяйка на свете. Решаюсь поднять голову и посмотреть на дедушку:
– Зря ты так о Адель. Она... она абсолютно нормальная.
А дед уже чуть ли не хватается за седую голову. Смотрит на меня как на инопланетянина:
– Леся, да Шайбакова шалопайка и бездарь, каких свет не видывал. Выбрось из головы все эти свои глупости. У тебя сейчас одна задача – это учеба.
– Так я и так больше ничем не занимаюсь, дедушка. Никуда не хожу, ни с кем не общаюсь... Я... Да я как изгой! – не выдержав, повышаю голос.
– А ну прекращай мне здесь драматизировать. – Дед грозно трясет перед собой указательным пальцем. – Ты должна учиться. И точка. Поэтому чтобы я больше ничего не слышал о Адель, тем более не видел её на пороге нашего дома.
На последней фразе меня уже подкидывает в кресле. Я подрываюсь на ноги и... молчу. Все равно все без толку. Хоть слезами и криками здесь разлейся. Развернувшись, хочу просто выйти из этой допросной комнаты.
– Ты мне еще спасибо скажешь, – тут же прилетает мне в спину от дедушки.
– За что? – резко обернувшись к нему, развожу руками. – За то, что все должно быть по-твоему?
– Мне как-никак седьмой десяток, и я лучше тебя в жизни-то соображаю. – Он важно чеканит каждое слово, одергивая свою застиранную домашнюю рубашку.
Меня покидает самообладание, и я говорю:
– Тогда, может, взглянешь на то, как мы живем? Заглянешь в квитанции о квартплате с долгами? Обратишь внимание, что все в этом доме требует ремонта. И перестанешь наконец ставить свои принципы выше всего? – Слова срываются с моего языка быстрее, чем успевают прийти на ум. Тараторю и смотрю деду прямо в его горящие от собственной правоты глаза. – За прошедшие несколько лет, дедушка, тебя попросили уволиться практически из всех вузов нашего города. Тебе всегда все не так: коллектив, начальство, расписание, студенты. Все плохие. Ты даже в нашем университете продержался всего один семестр и опять увольняешься! Что не так? У тебя было всего пару часов в неделю этой дурацкой эконометрики.
Дедушка лишь пренебрежительно кривит лицо:
– Да потому что я считаю, что тратить свое драгоценное время на таких тупоголовых экземпляров, как Шайбакова, – это кощунство. Вот проведу пересдачу и уйду из этого болотца взяток и панибратства.
– Дедушка, не может все в мире крутиться вокруг тебя. Пора начать подстраиваться. Не хочешь? Так дай мне возможность заработать хоть какие-то деньги. – Я смотрю на него умоляюще, но его взгляд мечет молнии.
– Подо что подстраиваться? Под прогнившую систему бюрократии? Или под богатеньких сынков и дочурок наших олигархов? И работать ты будешь только после аспирантуры и только по профессии, Олеся. – Дед ударяет кулаком по столу так, что журналы на нем подпрыгивают, а верхние слетают на пол.
Мне хочется схватить себя за волосы и заорать от этой бессмысленной твердолобости. Но так я делаю только в своем воображении, а на деле лишь ощущаю, как опускаются мои плечи, и устало проговариваю:
– Я спать...
– Олеся, и не вздумай продолжать общение с этой бездельницей, – безапелляционно цедит дедушка.
И мои слова опять вылетают раньше, чем я успеваю задуматься.
– А если я хочу с ней общаться? – с чувством говорю я.
Дрожащей рукой дедушка хватается за сердце и медленно опускается в кресло. А я, глубоко вздохнув, закатываю глаза. Все ясно.
И я, как всегда, плетусь на кухню за волшебными капельками. И кабинет, заставленный книгами, журналами, с висящим на стене ковром, как всегда, заполняется едким запахом. И я уже даже не переживаю. Этим меня не удивишь. Это я первое время в панике звонила в скорую, а потом поняла суть такого представления. И все бы ничего, но у дедушки действительно есть проблемы с сердцем. Проверять же, когда ему надо давать «Оскар», а когда действительно седативное, не хочется. Поэтому дед всегда получает только лекарство и мое молчание.
Выпив свою дозу, дедушка прикрывает глаза, подпирая затылком высокую спинку старого кожаного кресла.
– Леся, не заставляй меня нервничать, – уже спокойно произносит он.
Я забираю из его рук стакан, ставлю его на стол, заваленный бумагами, и стараюсь изо всех сил не выдавать тоску и разочарование в голосе:
– Не буду, дедуль. Ложись лучше отдыхать.
– Сейчас-сейчас, внученька, – покорно кивает он. – Пять минут посижу и пойду.
Успокаивающе погладив дедушку по плечу, я оставляю его одного в кабинете. Концерт закончен. Никто больше не пререкается, и все свободны.
Оказавшись у себя в комнате, плотно закрываю за собой дверь и просто валюсь на кровать, наплевав даже на то, что на мне все еще сырая пижама. В голове, как рой ос, мечутся мысли. Не могу выловить из них хоть одну, чтобы сосредоточиться. Растерянно смотрю в темноте в одну точку где-то на потолке. Перед глазами, как разломанный пазл, мелькают события прошедшего дня.
Первый поцелуй с Адель, первый в жизни прогул пар... Потоп... Потом поцелуй с Адель еще раз... Её руки... губы... её такие головокружительные объятия и этот жар, мурашками ползущий по ногам книзу живота... И всю остроту этих чувств рушит дедушкин голос, возникший в моей голове: «Леся, не заставляй меня нервничать». Я издаю протяжный стон, который глушу, прижавшись изо всех сил лицом к подушке. Как мне быть, совершенно не понимаю...
Мое решение оставить эти чертовы билеты по эконометрике было принято лишь на эмоциях после очередного запрета дедушки поступить так, как я хочу. А я не хотела купить новый айфон или брендовый парфюм. Я всего лишь устроилась официанткой в вечернюю смену в ближайший к дому, очень приличный ресторан. И после этого пришлось отпаивать деда таблетками, пока он заказывал себе венок в бюро ритуальных услуг и место на кладбище. Мне пришлось тут же уволиться, не отработав ни одной смены. И это повторяется из раза в раз.
Я была так зла на себя из-за своей беспомощности и зависимости от таких дедушкиных представлений, что... Тогда я уже не думала, а просто делала. Назло. И давно бы получила свои деньги за билеты, если бы на моем пути не возникла Адель. Из-за неё все пошло не по плану. Из-за неё я до сих пор не выбросила копию этих билетов, хоть стыд теперь каждый день все больше напоминает о себе.
Это неправильно по отношению к дедушке, каким бы несносным его характер ни был. Но я обещала Адель помочь прежде, чем мной занялась моя совесть. Да и сама мысль, что Делю могут отчислить перед самым получением диплома, вызывала ком в горле. На ощупь нахожу край одеяла и ныряю под него с головой. Господи! И о чем я только думаю? С ума сошла, да?
У меня горят душа и губы от поцелуев... Мне даже сейчас страшно взять в руки телефон. Я боюсь увидеть там какую-либо эсэмэску от Адель. И еще больше боюсь не увидеть там ничего. Но, засыпая в душном, жарком коконе одеяла, я думаю лишь о Адель Шайбаковой.