7 глава
В углу стояла маленькая Элисон. В ее руках, сжатых в бессильных кулачках, была единственная свидетельница ее горя – потрепанная кукла с бездушными стеклянными глазами. Ей всего семь, а ее мир уже был выкрашен в трещины, как фарфоровая чашка, что только что разбилась о пол с душераздирающим звоном.
Воздух в комнате был густым и едким от ненависти, словно туман из злых слов и проклятий, что метались между двумя взрослыми, которые должны были быть ее защитой. Она не плакала. Слезы высохли, уступив место леденящему пониманию, тяжелому, как камень на детском сердечке: любви в этом доме не было. Никогда и не было
– мама и папа – Их тени, искаженные светом лампы, прыгали по стенам, как великаны из страшной сказки. Громкие голоса, перекрывающие друг друга, звон разбитой посуды – это был адский оркестр, под звуки которого росла ее душа.
И сквозь эту бурю она слышала обрывки фраз, которые впивались в нее острее осколков. «Другая девушка»... Эти слова были понятнее всех других. Они значили одно: папа не любит маму. А раз он не любит маму... значит, он не любит и ее. Элисон. Ту, что стоит в углу и изо всех сил старается стать невидимой.
Но она знала. Она знала, что будет дальше. Вот-вот гром стихнет, и наступит зловещая, давящая тишина. Тишина после бури, которая всегда была страшнее самой бури. И тогда они обернутся. Их глаза, еще полные злобы друг на друга, найдут ее. И ей снова достанется. За то, что она есть. За ошибки, которых она не совершала, за любовь, которую она недополучила, за правду, которую она видела.
Она прижала куклу к груди, пытаясь найти в холодном фарфоре хоть каплю утешения. Но кукла молчала. Она просто смотрела своими пустыми глазами в надвигающуюся тьму, в которой уже не было места детству.
Конечно, продолжаем. Это тяжелый, но важный отрывок, который требует передачи всей гаммы ужаса и беспомощности.
И вот это случилось. Зрачки отца, сузившиеся от ярости, метнулись в ее сторону и нашли ее, прилипшую к стене. В его взгляде не было ни капли отцовской нежности — только свинцовая ненависть, сверкающая, как лезвие. Маленькая Элисон замерла, словно кролик перед удавом, ее дыхание застряло в горле.
Он не шел — он возник перед ней, материализовавшись из гневного тумана за долю секунды. Большая, жилистая рука молнией метнулась к ней, и железные пальцы сдавили ее тонкую, хрупкую шею. Мир сузился до его багрового, перекошенного гримасой лица, она чувствовала жгучий запах алкоголя, пота и духов
– СУКА! – его крик ударил ее по лицу горячей волной, мельчайшие брызги слюны летели на ее кожу. – Только из-за тебя я живу с этой дрянью! Ты, ты меня лишила всего! Ты – моя ошибка! Безмозглая девка!
Каждое слово было как плеть, больнее, чем пальцы, впивающиеся в шею. Она не могла дышать, не могла крикнуть. В глазах поплыли темные пятна, и в них терялся образ этого чудовища, которое когда-то качало ее на коленях.
А потом он швырнул ее. Словно отбрасывая надоевшую тряпку. Невесомая кукла вырвалась из его рук и полетела прочь.
Удар о пол был оглушительным. Тупой, раскатистый удар головой о половицы отозвался во всем ее маленьком теле глухим эхом. Сознание поплыло, помутнело. ее кукла. Она выскользнула из онемевших пальцев и, кувыркаясь, откатилась на несколько метров, застыв в неестественной позе лицом к потолку. Ее стеклянные глаза равнодушно смотрели на Элисон, на ее одиночество и боль.
Конечно. Это описание передает всю глубину трагедии через отстраненность и привычный ужас.
Сознание медленно возвращалось к Элисон, принося с собой... но она знала. Знала каждое движение, каждый следующий шаг этого ужасного ритуала. Сквозь туман в голове и жгучую боль в шее она чувствовала его тяжелые шаги. Сейчас он подойдет. Сделает это. Потом уйдет. И тогда все закончится. До следующего раза.
В дверном проеме мелькнула спима матери. Спокойная, равнодушная. Она даже не взглянула на дочь, распластанную на полу. Она просто прошла мимо, словно перешагнула через мусор, и скрылась в спальне. Щелчок замка прозвучал громче любого крика. Это был приговор. Это было молчаливое разрешение. Так и должно быть. Это нормально.
Тяжелая тень накрыла ее. Отец стоял над ней, дыша тяжело и хрипло. В его глазах не было ничего ни ярости, ни сожаления, лишь пустота, страшнее любой злобы.
Он не стал наклоняться. Он просто с размаху, с короткого замаха, ударил ее ногой в лицо.
Раздался глухой, хрустящий звук. Не крик его у нее вырвать не удалось, а именно хруст. И сразу же, горячая, соленая волна хлынула из ее носа, заливая рот, подбородок, шею. Алый фонтан брызнул на потертый ковер, на ее любимую пижаму с котятами, безжалостно пачкая розовую ткань багровыми пятнами. Она не зажмурилась, лишь смотрела на него расплывшимся от шока и слез взглядом.
Он даже не смотрел на ее лицо. Два следующих удара, резких и точных, пришлись по ее ногам. Пронзительная, обжигающая боль пронзила тело, заставив ее сжаться в комок.
Потом он просто развернулся и ушел. Его шаги затихли в коридоре. Хлопнула входная дверь.
Тишина. Снова тишина. Нарушаемая лишь редкими, прерывистыми всхлипами и звуком тяжелых капель, падающих с ее подбородка на окровавленный ковер. Элисон лежала неподвижно, чувствуя, как тепло растекается по ее лицу, и глядя в равнодушные стеклянные глаза куклы, которая смотрела на нее с другого конца комнаты.
Как запуганный зверек, сорвавшись с места, она метнулась прочь из комнаты ненависти. Ноги, горящие от боли, подкашивались, но инстинкт самосохранения гнал ее вперед. Она влетела в свою комнату и захлопнула дверь, не смея повернуть ключ это могло бы разозлить их еще сильнее.
И вот она стояла, прислонившись спиной к двери, в своем самом безопасном месте. В своей розовой комнате. Розовые обои с серебряными единорогами, розовая кровать с балдахином, аккуратно расставленные плюшевые мишки на полке уютный, девичий мирок, который теперь казался злой, насмешливой пародией.
Адская боль пульсировала в переносице, отдавая в виски и заставляя глаза слезиться. Ноги ныли при каждом движении. Она посмотрела вниз. Котики на ее любимой пижаме, веселые и усатые, были залиты алым, темным, ужасным. Ее кровь. Из нее самой.
По щеке скатилась предательская слеза, оставив чистый след на запыленном лице. Она резко, почти зло смахнула ее тыльной стороной ладони, размазав кровь и слезы в грязную полосу. Плакать нельзя. Плакать значит показывать слабость. Значит, может стать еще больнее.
Она двинулась к тумбочке, двигаясь быстро и экономично, как маленький солдат, зализывающий раны после боя. Никаких криков, никаких жалоб. Только тихие всхлипы, которые она глушила, закусывая губу.
Достав пачку бумажных салфеток (подарок учительницы на день рождения), она принялась за дело. Скручивала жгутики, засовывала их в ноздри, запрокидывала голову, хотя знала, что это бесполезно. Руки дрожали, салфетки мгновенно пропитывались алым и рвались. Она брала новые. И новые. Методично, с отрешенным видом, пытаясь остановить то, что шло не только из носа, а из самой ее разбитой души. Она убирала свою боль, свою кровь, свое унижение словно преступник, заметающий следы.