~Цена долга~ [Хёнликсы]

На шестой день «режима доброты» Хёнджин сорвался.

Это случилось утром, в среду, в десять часов. Феликс вышел из своей комнаты без спроса — просто потому, что дверь была открыта уже пять дней подряд, и ему захотелось пить. Он прошёл на кухню босиком, в старой футболке Хёнджина, которая пахла шоколадом, налил себе стакан апельсинового сока и повернулся, чтобы уйти.

И столкнулся с Хёнджином.

Альфа сидел за кухонным столом, сжимая в руке бутылку виски. Не рюмку — бутылку. И пил прямо из горла. В десять часов утра, сука. Под глазами у него были чёрные круги, как у человека, который не спал третьи сутки, а глаза — красные, бешеные, не свои.

— Ты чё, с утра пьёшь? — спросил Феликс без злобы, скорее удивлённо. Он даже не испугался — ещё не понял, что сейчас произойдёт.

Хёнджин поднял на него этот свой тяжёлый взгляд. И Феликс сразу понял: что-то пошло не так.

Потому что в последние дни Хёнджин был другим. Он приносил завтрак, не запирал дверь, даже гладил Феликса по голове перед сном — осторожно, как будто боялся сломать. А сегодня…

Сегодня он был тем Хёнджином из первой недели. Холодным. Звериным. Опасным.

— А тебе какое ебаное дело, что я пью и когда? — ответил Хёнджин, и его голос был грубым, резким — не таким, как в последние дни. Он отставил бутылку и медленно встал, нависая над Феликсом.

— Никакого, — Феликс сделал шаг назад, прижимая стакан к груди. — Пей, если хочешь. Я не лезу.

— Ты уже влез, — Хёнджин шагнул к нему. — Ты вышел из своей комнаты. Без спроса. Кто тебе разрешил, вишня?

Феликс замер. Сок в руке задрожал, несколько капель упало на пол.

— Ты сам не запираешь дверь уже шесть дней, Хёнджин, — сказал он спокойно, хотя внутри всё сжалось от страха. Он уже видел этот взгляд. Он знал, что после такого взгляда обычно летят кулаки. — Я думал, можно ходить свободно. Ты же сказал, что пытаешься измениться.

— Сказал, — Хёнджин засмеялся, но смех был злым, истеричным, чужим. — А ты поверил? Ты поверил, что мусор вроде тебя может изменить меня?

— Я не мусор, — твёрдо сказал Феликс. — И я никого не меняю. Я просто живу.

— Живёшь? — Хёнджин резко схватил его за запястье. Сильно. Так, что кости хрустнули. Стакан выпал из руки Феликса и разбился о пол, разбрызгивая сок по плитке. — Ты не живёшь, Феликс.Ты — моя вещь. Моя собственность. Моя кукла. И куклы не ходят, где хотят.

— Пусти, мудак! — Феликс дёрнулся, пытаясь вырваться. — Ты делаешь мне больно!

— Больно? — Хёнджин сжал запястье сильнее, так что Феликс вскрикнул от боли. — А раньше не было больно, вишня? Ты думал, я изменился? Ты думал, я стану твоим ёбаным принцем на белом коне? Иди нахуй.

Он потащил Феликса за собой, волоча по осколкам стекла. Феликс наступил на один из них и почувствовал, как что-то острое впилось в пятку, но не успел даже охнуть — Хёнджин швырнул его об стену в коридоре.

Феликс ударился затылком так сильно, что в глазах потемнело на несколько секунд. Он сполз по стене, держась за голову. Из пятки текла кровь, смешиваясь с соком на полу.

— Ты никто, — прорычал Хёнджин, нависая над ним, как чёрная туча. — Ты — оплата долга. Триста тысяч, Феликс. Столько стоишь ты. Не человек — деньги. И я делаю с тобой что хочу.

— Тогда убей, — прошептал Феликс, поднимая на него глаза. В них не было страха. Была только усталость. Пустота. Отчаяние. — Убей меня, Хёнджин. Прямо сейчас. Избавь меня от этого пиздеца.

Хёнджин замер. Его рука, занесённая для удара, опустилась. Он смотрел на Феликса — на разбитую губу, на кровь на пятке, на слёзы, которые текли по щекам, но которых сам Феликс, казалось, не замечал.

— Иди в комнату, — тихо сказал Хёнджин. — Иди, пока я не передумал.

Он схватил Феликса за шкирку, поднял на ноги и потащил в комнату. Швырнул на кровать. Феликс ударился головой о стену — не сильно, но достаточно, чтобы снова потемнело в глазах.

А когда он открыл их, Хёнджина уже не было. Дверь была заперта на ключ. Снаружи щёлкнул замок.

Всё вернулось назад.

Феликс лежал на кровати и смотрел в потолок. Кровь из пятки окрашивала простыню в красный. Слёзы текли сами собой, но он не вытирал их. Внутри было пусто. Не больно, не страшно. Просто пусто.

Он верил. Целую неделю он, дурак, верил, что Хёнджин может измениться. Что этот зверь может стать человеком. Что они могут быть парой. А теперь снова этот пиздец. Снова боль. Снова страх.

— Дурак, — прошептал Феликс. — Ты всегда был дураком, Феликс.

Он свернулся калачиком, прижал колени к груди и закрыл глаза. Ему было больно. Не физически — душой. Он хотел умереть. Или заснуть и никогда не просыпаться.

Он не знал, что в кабинете в этот момент Минхо орал на Хёнджина так, что стены тряслись. Чанбин и Бан Чан стояли в дверях и молчали, потому что никогда не видели своего друга в такой ярости.

— Ты ёбнулся? — Минхо стоял перед боссом, сжав кулаки. Его запах лесных орехов кипел от злости, заполняя всю комнату. — Ты что, блядь, сделал, Хёнджин?

— Он вышел без спроса, — холодно ответил Хёнджин, но его голос дрожал. Он не смотрел на друга — смотрел в окно, на серое утро.

— Он вышел, потому что ты не запирал дверь шесть дней, мудак! Шесть дней! Он привык! Он поверил, что ты меняешься! А ты взял и разрушил всё за пять минут!

— Мне насрать, во что он верит, — сказал Хёнджин, но голос сломался.

— Врёшь, — Минхо подошёл вплотную и развернул босса к себе. — Я вижу твои глаза, Хёнджин. Ты сам себя ненавидишь сейчас. Ты сорвался, потому что испугался. Потому что понял, что влюбляешься в него по уши. И вместо того чтобы принять это, ты сделал больно. Как твой отец.

Хёнджин побелел как полотно.

— Не смей говорить про отца, — прошептал он.

— А что? Правда глаза колет? — Минхо не отступал. — Твой отец бил твою мать до тех пор, пока не убил. На твоих глазах, Хёнджин. Ты видел это. И теперь ты делаешь то же самое с Феликсом. Ты идёшь по его стопам. Ты становишься им.

— Заткнись, — прошептал Хёнджин. Голос сломался окончательно.

— Не заткнусь, — Минхо сжал его плечи. — Ты можешь стать другим, Хёнджин. Но для этого нужно перестать бояться. Перестать быть мудаком. Перестать срываться на том, кого ты любишь. Иначе ты потеряешь его навсегда.

Минхо отпустил его, развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что чуть не высадил её. Чанбин и Бан Чан молча последовали за ним.

Хёнджин остался один.

Он смотрел на свои руки — те самые, которые только что швырнули омегу об стену. Руки убийцы. Руки отца. Он ненавидел их. Он ненавидел себя.

Он сполз по стене на пол и закрыл лицо ладонями.

— Что я наделал? — прошептал он в пустоту. — Что я наделал, блядь?

1059 слов