~Цена долга~ [Хёнликсы]

На следующее утро дверь в комнату Феликса была открыта. Не заперта. Даже не прикрыта. Просто стояла распахнутая настежь, как приглашение.

Феликс выглянул в коридор. Никого. Тишина. Только где-то далеко бубнил телевизор. Он сделал шаг. Второй. Прошёл до кухни — ни одного охранника, ни одного альфы. Странно.

На кухне стояла тарелка с блинчиками. С горкой. С маслом. И записка, написанная кривым почерком:

«Жри. Х.»

Феликс взял блинчик. Тёплый. Свежий. Пах яйцом и мукой, а сверху — чуть-чуть шоколадом.

— Ебанный в рот, — прошептал он. — Он что, сам готовил? Этот психопат? Этот мафиози?

Блинчики оказались вкусными. Слишком вкусными для того, кто их готовил. Мягкие, сладкие, с маслом. Феликс сожрал пять штук, прежде чем понял, что давится от слёз. Он не плакал от голода. Он плакал от того, что кто-то сделал для него что-то просто так. Без удара. Без крика.

Феликс съел всё. Вымыл посуду — просто потому, что не привык свинячить, отец его за это бил. Пошёл в душ — в первый раз за много дней нормальный, горячий душ, а не обливание из кружки. Вода была горячей, мыло пахло нейтрально — никаких альфа-запахов. Феликс стоял под струёй и смотрел на свои синяки. Они уже желтели — заживали.

Когда он вернулся в комнату, на кровати лежала новая футболка и штаны. Не его старые, рваные, которые он носил неделями. Новые. Дорогие. Из мягкого хлопка. Пахли шоколадом — значит, Хёнджин выбирал их сам. Держал в руках. Нюхал.

— Что за хуйня? — спросил Феликс у пустой комнаты.

Он оделся. Футболка была великовата на два размера, но мягкая, как облако. Штаны сидели идеально — будто снимали мерки. И трусы новые. И носки. Всё пахло шоколадом. Феликс зарылся лицом в воротник и вдохнул. Сладко. Горько. Родно.

В дверь постучали. Вошёл Хёнджин. Без пиджака, в одной майке. Феликс впервые заметил, что у него есть татуировки на руках. Чёрные, сложные, какие-то цепкие. Странно красивые. И вены вздутые — как у человека, который много пьёт и мало спит.

— Одежда подошла? — спросил Хёнджин. Голос ровный. Никакой агрессии. Усталый.

— Зачем ты это делаешь? — Феликс не двинулся с места. Стоял, скрестив руки на груди. — Ты меня ненавидишь. Ты меня бил. Ты орал на меня так, что у меня уши закладывало. А теперь кормишь блинчиками и даришь шмотки. У тебя крыша поехала? Скажи прямо.

— Возможно, — Хёнджин сел на стул у двери. Сел тяжело, как старик. — Слушай, Феликс. Я не умею разговаривать. Я не умею быть… нормальным. Меня не учили. Но я попробую.

— Попробуешь что?

— Не бить. Не орать. — Хёнджин смотрел в пол, на свои руки, сжатые в кулаки. — Пока.

— А потом?

— Не знаю. — Он поднял голову. В его глазах не было угрозы. Была усталость.

Пустота. И что-то ещё. — Но я хочу, чтобы ты не боялся. Хотя бы иногда. Хотя бы когда я рядом.

Феликс выдохнул. Выдохнул так, будто держал воздух неделями. Сегодняшний Хёнджин был другим. Не тем зверем, который швырял его об стену. А кем-то… уставшим. Сломленным. Почти человеком.

— Ты меня не отпустишь? — спросил Феликс.

— Нет.

— Тогда что ты хочешь?

— Твоё… нормальное отношение. — Хёнджин скривился, будто эти слова были на вкус как дерьмо. — Не ненависть. Не страх. Просто… не ненависть.

— Ты заслужил ненависть, — Феликс встал. — Ты меня избивал! Ты меня запирал! Ты называл меня вещью!

— И поэтому я пытаюсь измениться.

— Слишком поздно.

Хёнджин резко встал. Феликс отшатнулся, прижался к стене, закрыл лицо руками — рефлекс. Но альфа не двинулся к нему. Замер на месте, в трёх метрах. Стоял и смотрел, как Феликс трясётся.

— Не бойся, — повторил Хёнджин. — Я не трону. Я сказал. Не трону. Просто… дай мне время. Один месяц. Если за месяц ты не захочешь остаться — я найду способ тебя отпустить.

— Врёшь.

— Я никогда не вру. — Хёнджин подошёл к двери. — Это единственное, что во мне осталось от человека. Я не вру, Феликс.

Он вышел. Феликс остался один.

Сел на кровать. Сжал в руках подол новой футболки. Пахло шоколадом. Тепло. Безопасно. Хотя безопасность — последнее слово, которое он бы использовал для Хёнджина.

— Месяц, — прошептал Феликс. — Один месяц. Тридцать дней.

Он не знал, верить или нет. Но внутри что-то щёлкнуло. Надежда? Глупость? Или инстинкты, которые уже признали альфу своим, даже если разум был против? Феликс прижал ладонь к груди. Сердце колотилось. Не от страха.

Вечером к нему зашёл Минхо.

— Ты в порядке? — спросил альфа, прислонившись к дверному косяку.

— А тебе какая ебаная разница?

— Мне друг сказал за тобой приглядывать, пока он занят.

— Друг? — Феликс усмехнулся. — Хёнджин?

— Ага. — Минхо сел на пол у двери, вытянув ноги. — Странно, да? Он сам в себя не верит. Но пытается. Впервые за двадцать лет пытается быть человеком.

— Почему он такой? — спросил Феликс тихо. — Почему он злой? Почему он не умеет по-другому?

Минхо замолчал. Долго смотрел в стену. Так долго, что Феликс уже думал, он не ответит.

— Это не мне рассказывать, — сказал наконец Минхо. — Но… он не всегда был таким. Его тоже когда-то продали. Он просто не знает другой любви. Только боль.

— Что значит «тоже»?

Минхо встал.

— Забудь. — Он направился к двери. — Спи. Завтра будет новый день. Может быть, Хёнджин не будет мудаком. Может быть, я не буду мудаком. Может быть, мир не рухнет.

Он ушёл. А Феликс всю ночь ворочался. Слова Минхо застряли в голове, как заноза. «Его тоже когда-то продали». «Он просто не знает другой любви».

— Что это значит, блядь? — прошептал Феликс в темноту.

Ответа не было. Но откуда-то из коридора пахнуло шоколадом. Горечь. Одиночество. Боль. И Феликс в первый раз захотел не сбежать, а остаться. Чтобы понять. Чтобы помочь. Чтобы обнять.

— Глупый омега, — сказал он себе и закрыл глаза.

Но сон не шёл. Он думал о Хёнджине. О том, каким тот был ребёнком. О том, кто его сломал. И о том, можно ли собрать человека обратно.

917 слов