~Цена долга~ [Хёнликсы]

Джисон сидел в кафе через дорогу от общаги и пил четвёртый кофе подряд. Кофе уже был холодным, горьким, как сама жизнь, но Джисон продолжал пить, потому что его руки тряслись, и только кружка в ладонях их успокаивала. Он сидел тут уже три часа, уставившись в окно, и высматривал чёрный джип с тонированными стёклами.

— Ты параноик, — сказал ему Сынмин, сидя за соседним столиком с учебником по анатомии. — У тебя уже четвёртая чашка, Джисон. Слезь с кофеина, а то сердце остановится.

— Я реалист, блядь, — огрызнулся Джисон, не отрывая взгляда от окна. — Я знаю, что они следят за нами. Чанбин сказал Чонину, а Чонин сказал мне. Они знают, где мы живём, где учимся, где жрём.

— Чанбин — мафия. Ему нельзя верить ни на грош.

— А он пахнет сливками, и Чонин говорит, что от него нельзя оторваться, потому что запах сводит с ума. — Джисон допил кофе и поморщился — горечь забила горло. — Значит, ему можно верить. Хотя бы в этом.

— Это не логика, Джисон, — вздохнул Сынмин и перевернул страницу учебника, хотя сам уже ничего не читал. — Это гормоны.

— Это любовь, Сынмин. Или то, что её заменяет. В любви нет логики. Никогда не было.

В этот момент дверь кафе открылась, и внутрь зашёл Минхо. В чёрной куртке-косухе, с наглой ухмылкой на лице, с сигаретой за ухом. Он оглядел зал ленивым взглядом хищника, заметил Джисона и направился прямо к нему, не спрашивая разрешения. Сел за столик напротив, скинув на пол рюкзак Джисона.

— Занято, мудак? — спросил Джисон, сжав пустую кружку так, что костяшки побелели.

— Тобой? — Минхо ухмыльнулся шире и подозвал официантку, даже не посмотрев меню. — Американо, двойной, без сахара. И этому омеге принеси нормальный кофе, а не ту жижу, которую он пьёт. Лавандовый раф. Сладкий.

— Я не просил, — выдавил Джисон, хотя внутри что-то кольнуло. Он запомнил, какой кофе я пью? Серьёзно?

— А я просил. — Минхо откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. — Я тоже люблю это место. Хороший кофе, тихо, и главное — здесь всегда сидит один омега с запахом пудинга, который делает мои дни выносимыми.

Сынмин, сидевший за соседним столиком, поперхнулся чаем и демонстративно пересел за другой столик, поближе к выходу. Но уши его всё равно торчали в сторону Минхо и Джисона — любопытство пересиливало страх.

— Чего тебе надо от меня, Минхо? — спросил Джисон тихо, почти шёпотом, чтобы не привлекать внимание других посетителей. — Ты следишь за мной? Ты выследил меня?

— Поговорить, — ответил Минхо, и его голос вдруг стал серьёзным, без обычной наглости. — Твой друг Феликс жив. Он сыт, одет, у него есть нормальная одежда, горячий душ и даже телефон, чтобы иногда звонить. Хёнджин не бьёт его уже четвёртый день подряд. Четвёртый, Джисон.

— Мне насрать на ваши ёбаные перемены, — прошипел Джисон, хотя внутри всё сжалось от неожиданной надежды. — Отпустите Феликса. Это единственное, что мне нужно.

— Не можем. Долг есть долг, закон есть закон. — Минхо наклонился ближе, почти касаясь носом лица Джисона. Его запах лесных орехов ударил в ноздри так сильно, что у Джисона закружилась голова. — Но мы можем сделать так, чтобы ему там было комфортно. Уютно. Безопасно.

— Комфортно в тюрьме? — Джисон засмеялся, но смех вышел нервным, истеричным. — Вы больные, Минхо. Все вы. И твой ёбаный босс, и ты, и Чанбин со своим сливочным запахом, и Бан Чан с его гранатом. Вы больные ублюдки, которые держат людей взаперти.

— Возможно, — Минхо допил свой американо одним глотком, поморщился от горечи, но не отвёл взгляда. — Но я сейчас не о Феликсе. Я о тебе, пудинг.

— Обо мне?

— Твой запах, Джисон. — Минхо посмотрел ему прямо в глаза, и этот взгляд был таким глубоким, что Джисон забыл, как дышать. — Твой ёбаный запах пудинга преследует меня везде. Я сплю — и я чувствую тебя. Я ем — и мне кажется, что ты рядом. Я просыпаюсь посреди ночи, потому что мне снится, как ты пахнешь. Это пиздец, Джисон. Ты сводишь меня с ума.

Джисон покраснел. Покраснел так, что его лицо стало одного цвета с вишней Феликса. Уши горели, шея горела, даже ладони вспотели. И это бесило его ещё больше, чем наглость Минхо.

— Это что, пикап, мудак? — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — У тебя совсем нет мозгов? Я твой враг. Феликс — мой лучший друг, а вы держите его как собаку.

— Это правда, — Минхо встал, и его рост навис над Джисоном, как скала. — Я не умею красиво говорить, Джисон. Я умею только стрелять, приказывать и убивать. Но с тобой я хочу научиться другому. Просто знай: если тебе станет плохо, если тебя обидят, если тебе просто захочется услышать голос — ты можешь позвонить мне. В любое время. Даже в три ночи. Даже если ты будешь орать на меня матом.

Он кинул на стол чёрную визитку с золотыми буквами — только номер телефона и больше ничего. И вышел, не оборачиваясь, хлопнув дверью так, что звякнули стёкла.

Джисон сидел, глядя на картонку, как загипнотизированный.

Сынмин подсел к нему, отодвинул пустые чашки.

— Что это было, блядь? — спросил Сынмин.

— Понятия не имею, — ответил Джисон, и его голос дрожал. — Но у меня сердце колотится так, что я слышу пульс в ушах. И я ненавижу его за это.

— Истинные, — вздохнул Сынмин. — Блядские истинные. Они нас всех угробят, Джисон. Всех до одного.

Он взял визитку и спрятал в карман куртки Джисона.

— Пригодится, — сказал Сынмин.

— Не пригодится никогда в жизни.

— Пригодится, — повторил Сынмин и пошёл за вторым кофе для себя, потому что его нервы тоже были на пределе.

А Минхо в машине напротив кафе смотрел на Джисона через тонированное стекло. Рядом сидел Чанбин, который должен был следить за Сынмином, но вместо этого пялился на вход в библиотеку, высматривая кокосовую макушку.

— Ну что? — спросил Чанбин, не глядя на друга.

— Он меня послал нахуй. Как и в прошлый раз, — ответил Минхо, но уголки его губ дрогнули в улыбке.

— Как и босса. Как и всех нас. Мы все в одном дерьме, Минхо.

— Ага. — Минхо завёл мотор. — Кстати, твой кокосовый сегодня в библиотеке. Я видел, как он заходил с учебниками. Иди, карауль. А я поеду докладывать Хёнджину, что мой пудинг ненавидит меня всё сильнее с каждым днём.

Чанбин усмехнулся и вышел из машины. Жизнь налаживалась. Странно, криво, с матом и болью, но налаживалась.

980 слов