Без ориентира

Харриет и Соня, вместе с несколькими вооружёнными людьми из своего отряда, усадили нас в машины. Их транспорт был куда лучше той развалюхи, которую мы «одолжили» у Маркуса — крепкие внедорожники с усиленной подвеской, тонированными стёклами и явно переделанными под военные нужды моторами. Мы петляли по горным дорогам ещё минут сорок, поднимаясь всё выше и выше, пока наконец не въехали в лагерь.

Место было выбрано с умом. Лагерь скрывался в естественной каменной впадине, окружённой со всех сторон высокими, отвесными скалами. Идеальное укрытие — с воздуха не заметишь, с земли не подойдёшь незамеченным. Единственная дорога, ведущая сюда, простреливалась с десятка позиций. Здесь чувствовалась рука профессионалов, людей, которые знали, что делают.

Повсюду стояли палатки — армейские, туристические, самодельные, но все аккуратные, ухоженные, явно не первый месяц использующиеся. Между ними сновали люди. Мужчины, женщины, даже дети. Настоящие, живые дети, с глазами, в которых ещё теплилась надежда, с щеками, которые не были впалыми от голода. Кто-то таскал ящики с припасами, кто-то разбирал снаряжение, кто-то просто сидел у костров и грел руки, переговариваясь вполголоса. Пахло дымом, едой, бензином и ещё чем-то неуловимым, забытым — нормальной, спокойной жизнью.

Мы вышли из машин, разминая затёкшие ноги. После бесконечной тряски тело ломило, каждый сустав ныл. Я с наслаждением выпрямилась, чувствуя, как кровь снова начинает нормально циркулировать.

Девушки повели нас по лагерю. Харриет шла впереди, уверенно ориентируясь в этом палаточном городке. Соня держалась рядом с Арисом, и я заметила, как она то и дело касается его руки, будто проверяя, что он действительно здесь, живой, настоящий.

— Они планировали этот переезд больше года, — пояснила Харриет, кивая в сторону людей, которые сворачивали палатки, упаковывали вещи, грузили их в машины. — И всё это ради нас. Ради иммунных. Ради тех, кого ищет Порок. Мы переезжаем в более безопасное место, подальше от их патрулей.

— Вам повезло, что вы застали нас, — добавила Соня, оборачиваясь. — Мы выступаем завтра на рассвете. Ещё немного — и пришлось бы вас догонять. Или искать потом по горам.

Харриет остановила какого-то мужчину, тащившего тяжёлый ящик с консервами. Тот поставил ношу на землю, вытирая пот со лба.

— Где Винс? — спросила она коротко, по-военному.

Мужчина махнул рукой куда-то вглубь лагеря:
— У штабной палатки. С утра там сидит, планы обсуждает с советом.

Мы двинулись дальше, лавируя между палатками и людьми. Томас, шагавший рядом со мной, нахмурился, вглядываясь в эту суетливую, но упорядоченную жизнь.

— Эм... что за Винс? — спросил он, обращаясь к Соне.

— Наш лидер, — ответила она, не оборачиваясь. — Бывший военный, кажется. Он здесь главный. Он будет решать, можно ли вам остаться. У нас строгие правила, понимаете? Слишком много людей погибло из-за предателей и шпионов Порока. Каждого новенького проверяют.

Мы прошли мимо десятков палаток, мимо людей, которые провожали нас настороженными, но любопытными взглядами. Кто-то кивал, кто-то отворачивался, кто-то шептался с соседями. Чувствовалось, что здесь не привыкли к чужакам.

И вдруг из одной палатки — самой большой, обшитой плотным брезентом, с несколькими входами — вышел он.

Винс.

Крупный мужчина, скорее полный, чем мускулистый, но в его фигуре чувствовалась основательная, медвежья сила. Не спортивная, поджарая, а какая-то глубинная, надёжная, как у старого бурого медведя. Одет он был в практичную, поношенную одежду — куртка из плотной ткани с множеством карманов, тёмные, закатанные до колен штаны, высокие армейские ботинки. Лицо обветренное, с жёсткими чертами, глубокими морщинами у глаз и рта, седина тронула виски. Голос, когда он заговорил, оказался низким, глубоким, как гул большого колокола, и от него веяло такой уверенностью, что спорить не хотелось.

— Кто это? — спросил он, окидывая нас тяжёлым, оценивающим взглядом с ног до головы.

Харриет шагнула вперёд, выпрямившись по стойке смирно.
— Иммунные, — ответила она чётко, по-военному. — Мы перехватили их в горах, у восточного входа в тоннель. Они направлялись к нам.

Винс прищурился, его глаза сузились.
— Проверили их?

— Я знаю одного из них, — Харриет кивнула на Ариса. — Мы были в одном лабиринте. Пятый сектор. Я доверяю ему. Он не предатель.

Винс покачал головой. Его лицо оставалось непроницаемым, каменным.
— А я нет, — сказал он жёстко, и в его голосе зазвенела сталь. — Доверяй, но проверяй. Ребята, проверьте их. Обыщите. Оружие, припасы, документы, всё, что найдёте. Имейте в виду, — это уже нам, — если у кого-то при себе окажется маячок или передатчик, разговор будет коротким.

Двое мужчин из его охраны — такие же крепкие, вооружённые, с холодными глазами — шагнули к нам. И в этот момент я заметила, что Бренда, стоявшая чуть поодаль, отдельно от нас, вдруг покачнулась.

Её лицо, и без того бледное, стало землисто-серым, с синеватым оттенком. Глаза закатились, руки безвольно повисли вдоль тела. Я не успела ничего сказать, не успела даже вскрикнуть — Бренда рухнула на землю, и её тело начало биться в мелких, неконтролируемых, страшных конвульсиях.

— БРЕНДА! — заорал Хорхе, бросаясь к ней с такой скоростью, что я и не думала, что он способен на такое.

Он упал на колени рядом, схватил её за плечи, прижал к себе, пытаясь остановить эту жуткую дрожь. Бренда что-то бормотала — бессвязно, обрывочно, слова тонули в хрипах и стонах, вырывающихся из её груди. Кажется, «прости» или что-то похожее. Или имя Хорхе. Я не могла разобрать.

Винс мгновенно оказался рядом. Он присел на корточки, бесцеремонно отодвинул Хорхе плечом и рванул штанину Бренды, обнажая ногу. Под тканью виднелась повязка — грязная, пропитанная чёрной, зловонной жижей, с подсохшими коричневыми разводами крови.

Винс сорвал её одним резким движением.

И то, что открылось нашим глазам, заставило всех замереть. Даже я, видавшая за два года в лазарете всякое, похолодела.

Рана была страшной. Глубокая, рваная, с почерневшими краями. Вокруг неё расползлись чёрные, как смоль, прожилки, похожие на паучью сеть, уходящие вверх по ноге — к колену, к бедру, выше. Кожа вокруг воспалилась, вздулась, сочилась сукровицей и гноем. От раны исходил тяжёлый, сладковато-тошнотворный запах разложения.

Винс мгновенно вскочил и выхватил пистолет. Движение было настолько быстрым, отточенным, что я не успела моргнуть.

— Она шиз! — рявкнул он, направляя пистолет прямо в голову корчащейся Бренды.

— НЕТ! — Томас рванулся вперёд с такой скоростью, что я даже не успела его остановить. Он встал прямо перед дулом, заслоняя собой Бренду, раскинув руки, как распятие.

Люди Винса мгновенно среагировали. Двое схватили Хорхе, оттаскивая его от дочери, заламывая руки за спину. Тот вырывался, кричал что-то нечленораздельное, но его держали крепко, профессионально.

— Послушайте! — Томас говорил быстро, отчаянно, захлёбываясь словами. Его голос срывался, но он не останавливался. — Она ещё не... понимаете? Её укусили недавно! Совсем недавно! Может, есть шанс! Может, мы что-то сможем сделать! Она сильная, она держится!

— Не надо было приводить её сюда, малец, — голос Винса был холоден, как арктический лёд. Ни капли сомнения, ни капли жалости. — Отойди. Последний раз говорю.

— Пожалуйста! — Томас не двигался. Его голос звенел от напряжения. — Она спасла нам жизнь! Не один раз! Она рисковала собой ради нас, понимаете? Вы не можете просто...

— Слушай меня, парень, — перебил Винс, и в его голосе зазвенела сталь, от которой у меня мурашки побежали по коже. — Я понимаю твои чувства. Правда понимаю. Но если мы пустим шиза в лагерь, если хоть один заражённый попадёт сюда — через неделю здесь никого не останется. Все, кого мы спасали, все, кого выхаживали, все дети, все женщины, все, кто выжил — все умрут. Или станут такими же. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы их смерть была на твоей совести?

Тишина. Тяжёлая, давящая, невыносимая. Я стояла рядом с ребятами, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Во рту пересохло до состояния наждачной бумаги, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я не знала, чем помочь Бренде. Я вообще ничего не знала. Эти чёртовы прожилки, эта чёрная смерть, разъедающая тело изнутри — я была бессильна против неё.

Как тогда, с Чаком.

Как с Уинстоном.

Как с Альби.

— Прошу вас, — голос Томаса дрогнул, в нём послышались слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать. — Дайте нам шанс. Может, есть лекарство? Может, мы успеем найти? Она сильная, она держится! Посмотрите на неё! Она ещё человек! Она ещё...

Винс покачал головой. В его жёстких глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, на понимание, но рука с пистолетом не дрогнула.

— Не могу, парень. Не могу рисковать всеми. Отойди. Последний раз говорю.

Я подошла к Томасу и положила руку ему на плечо. Он вздрогнул, но не обернулся. Я чувствовала, как дрожит его тело под моими пальцами — мелко, неконтролируемо. Он боролся. Боролся за жизнь человека, который стал ему другом, который рисковал собой, который вытащил его из того здания. Но борьба была проиграна. Я видела это по лицам окружающих, по их отвёрнутым взглядам, по их молчанию.

Винс оттолкнул Томаса — резко, сильно, так что тот отлетел в сторону и едва удержался на ногах. Он поднял пистолет, целясь прямо в голову Бренды, которая уже почти не двигалась, только тихо, жалобно стонала, и её тело иногда вздрагивало в последних конвульсиях.

И в этот момент раздался голос.

Женский, спокойный, чуть хрипловатый, с нотками усталости и властности одновременно. Он донёсся откуда-то из-за палаток, и что-то в нём заставило меня вздрогнуть. Что-то знакомое, забытое, ноющее где-то в самой глубине души, в тех тёмных углах памяти, куда я боялась заглядывать.

— Винс, постой...

Из-за палатки вышла женщина.

Средних лет, с тёмными волосами, собранными в небрежный, чуть растрёпанный пучок, из которого выбивались отдельные пряди. Одето на ней было что-то простое, удобное — тёплая кофта, плотные штаны, разношенные ботинки. Лицо усталое, с глубокими тенями под глазами, с морщинками у губ, но глаза — внимательные, живые, цепкие, смотрели прямо на нас. В ней чувствовалась та же уверенность, что и в Винсе, но другая — не военная, а врачебная, спокойная, вселяющая надежду.

— Ребят, отпустите его, — сказала она негромко, кивнув на Хорхе, которого всё ещё держали охранники.

Те поколебались, бросили взгляд на Винса, но он не возражал. Они отпустили Хорхе. Тот, шатаясь, как пьяный, бросился к Бренде, упал рядом с ней на колени, прижал её голову к своей груди, гладил по волосам, что-то шептал.

Винс повернулся к женщине, и в его голосе послышались нотки уважения, даже почтения.

— Она заражена, док, — сказал он, опуская пистолет, но не убирая его. — Мы не можем ей помочь. Ты же знаешь. Никто не может.

Док. Доктор. Снова эти слова. Снова это бессилие.

Снова эти чёртовы слова. «Мы не можем помочь». Они въелись в меня с того самого момента, как Чак умер у меня на руках. Они преследовали меня во сне и наяву, жгли изнутри калёным железом, не давали покоя ни днём, ни ночью. Мои глаза начали бегать по сторонам, дыхание сбилось, я почти физически чувствовала, как проваливаюсь в ту чёрную, липкую яму отчаяния, из которой с таким трудом выбралась после смерти Уинстона.

Чак. Уинстон. Альби. Бен. Сколько ещё? Сколько ещё имён я буду носить в себе, сколько ещё смертей не смогу предотвратить?

Но я заставила себя сделать вдох. Глубокий, судорожный, со всхлипом. И ещё один. Я не имела права раскисать. Не сейчас. Не перед этими людьми. Не перед Томасом, который только что рисковал собой. Не перед Ньютом, который смотрел на меня с тревогой.

Женщина — доктор — подошла ближе. Медленно, спокойно, будто у неё было всё время мира. Её глаза скользнули по нам, по нашим лицам, и вдруг остановились. Расширились. Округлились от изумления.

— Нет... — выдохнула она. — Не может быть... не можем помочь ей... но они могут.

Она перевела взгляд с Томаса на меня. И улыбнулась. Устало, но тепло. Так, как улыбаются старым знакомым, которых не видели много лет.

— Здравствуй, Томас, — сказала она, и её голос дрогнул. — Привет, Нелли.

Все застыли. Даже Винс замер, переводя взгляд с неё на нас и обратно. Даже Хорхе на секунду перестал шептать что-то Бренде. Тишина стала такой плотной, такой осязаемой, что её можно было резать ножом, трогать руками.

Мы с Томасом переглянулись. В его глазах был тот же вопрос, что и в моих, тот же ледяной ужас и непонимание: откуда она нас знает?