Без ориентира

Мы стояли в центре лагеря, среди десятков незнакомых людей, которые смотрели на нас с любопытством и настороженностью, и не могли произнести ни слова. Женщина, только что появившаяся из-за палатки, смотрела на нас с таким выражением, будто видела призраков. Будто мы воскресли из мёртвых.

Томас первым нашёл в себе силы заговорить. Его голос прозвучал хрипло, срываясь.

— Вы... вы знаете нас?

Я всё также смотрела на эту женщину, не в силах отвести взгляд. Что-то в ней было до боли знакомое. Словно из моих снов, из тех обрывочных, мучительных флешбеков, которые преследовали меня ночами. Тот же разрез глаз? Та же линия скул? Та же манера держать голову? Я не могла понять, не могла уловить, но сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

Мэри — теперь я знала её имя — усмехнулась, но усмешка вышла горькой, безрадостной, полной какой-то древней, выстраданной боли.

— Интересно, — сказала она тихо, больше себе, чем нам. — Вы правда ничего не помните. Совсем ничего. — Она покачала головой, и в её глазах мелькнула такая глубокая печаль, что у меня перехватило дыхание. — Вас отправили в лабиринт... я так боялась. Каждый день, каждую ночь. Боялась, что тебя, Томас, убьют за то, что ты сделал. За то, что решил помочь нам. А тебя, Нелли... — она посмотрела прямо на меня, и от этого взгляда у меня внутри всё оборвалось. — За мои ошибки. За то, что я не уберегла тебя. За то, что позволила им забрать тебя.

— О чём вы? — Томас шагнул вперёд, его лицо было напряжено до предела, желваки ходили на скулах. — Что я сделал? О чём вы говорите?

Но Мэри не ответила. Вместо этого она опустилась на колени прямо на землю, рядом с Брендой, которая всё ещё лежала без сознания, тихо постанывая во сне. Хорхе сидел рядом, вцепившись в её руку мёртвой хваткой, и в его глазах застыла такая мольба, такая отчаянная надежда, что у меня сердце сжалось в тугой комок.

Мэри проверила пульс на шее Бренды, заглянула в зрачки, осторожно приподняла веко. Потом осмотрела рану на ноге — быстро, профессионально, не брезгуя. Её движения были отточенными, уверенными, как у хирурга, сделавшего тысячи операций. Она явно знала, что делала.

— В нашу первую встречу, — заговорила она, не отрываясь от осмотра, обращаясь к Томасу, — ты сказал мне одну вещь. Ты сказал, что не выдержишь смотреть, как умирают твои друзья. Что готов на всё, чтобы это прекратить. Ты был совсем мальчишкой, но в твоих глазах горел такой огонь, такая решимость, что я поверила тебе. Сразу. Безоговорочно.

Она сделала паузу, проверяя пульс на ноге.

— А в нашу последнюю встречу... — она подняла глаза и посмотрела на него в упор. — Ты дал мне координаты. Все координаты. Всех комплексов Порока. Всех центров, всех лабораторий, всех тайных убежищ, которые смог найти. Ты рисковал жизнью, своими друзьями, всем, чтобы вытащить наружу их секреты. Ты сказал: «Сделайте это ради нас. Ради всех, кто ещё может выжить».

Тишина.

Такая густая, такая тяжёлая, что её можно было резать ножом, трогать руками. Все вокруг замерли. Даже те, кто был далеко, занятые своими делами, казалось, перестали дышать, прислушиваясь к этому разговору.

Винс, стоявший чуть поодаль, скрестив руки на груди, вдруг хлопнул себя по лбу. Его лицо, обычно непроницаемое, исказилось изумлением.

— Так это... — выдохнул он. — Это он. Наш источник. Тот, кто слил нам все данные. Тот, благодаря кому мы вытащили столько детей.

Мэри кивнула, не сводя глаз с Томаса.
— Мы бы не спасли и половины из них без него. Без его информации. Без его смелости. — Она резко поднялась, отряхивая колени от пыли. — Так. Ребята, девушку — в лазарет. Срочно. Ей нужно ввести энзим, пока заражение не зашло слишком далеко. А детям... — она обвела взглядом нас, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти материнское, — найти тёплую одежду. Они не в том состоянии, чтобы мёрзнуть здесь. Томас, Нелли, пойдёмте со мной. Нам есть о чём поговорить.

Мы переглянулись с Томасом. В его глазах был тот же вопрос, что и в моих: что происходит? Кто эта женщина? Откуда она знает нас? Но мы послушно пошли за ней, оставив позади суету и перешёптывания.

---

Через несколько минут мы оказались в просторной палатке, явно служившей лазаретом. Здесь было тепло, чисто и пахло знакомо — лекарствами, спиртом, стерильными бинтами, свежими травами. Этот запах, знакомый до боли, до дрожи, вызвал во мне целый водоворот воспоминаний. Глэйд. Лазарет. Мои полки с банками и склянками. Часы, проведённые за приготовлением отваров.

Вдоль стен стояли аккуратно застеленные койки, стеллажи с медикаментами, стол, заваленный хирургическими инструментами и какими-то бумагами. Горели несколько масляных ламп, создавая тёплый, уютный свет.

Мэри жестом указала нам сесть на одну из коек, а сама принялась деловито перебирать склянки на столе, готовя какое-то лекарство. Её руки двигались быстро, уверенно, без единого лишнего движения — так двигаются люди, которые делали это тысячи раз. Хирург. Врач. Учёный.

— Когда начался этот вирус, — заговорила она, не оборачиваясь, и её голос звучал ровно, будто она читала лекцию, — мы были растеряны. Все. Учёные, военные, правительства, целые страны. Никто не знал, что делать. Вакцины не работали, лекарства не помогали. Люди умирали тысячами, миллионами. Мы знали только одно: чем моложе человек, тем выше у него шансы выжить. Дети стали ключом. Надеждой.

Я смотрела на её руки, на то, как ловко она смешивает жидкости, как отмеряет дозы, как переливает из одной пробирки в другую. И вдруг поймала себя на том, что неосознанно запоминаю каждое её движение. Мышечная память. Тело помнило то, что мозг стёр.

— Вы работали на Порок, — сказала я тихо, и эти слова прозвучали как приговор. Как обвинение. Как что-то, что я должна была сказать, но внутри всё сжалось от странного, незнакомого чувства. Мне было страшно спрашивать её о том, что я видела во снах. Вдруг я всё придумала? Вдруг никакая она мне не сестра?

Мэри замерла на секунду, её руки остановились над столом. Потом медленно, очень медленно, она обернулась. В её глазах была такая глубокая, выстраданная печаль, такая бездонная боль, что у меня перехватило дыхание.

— Да, — сказала она просто, без оправданий, без попыток смягчить. — Я работала на Порок. С самого начала. Как и многие из нас. — Она горько усмехнулась. — В начале у нас и правда были хорошие намерения. Светлые. Честные. Мы хотели найти лекарство. Спасти мир. Спасти человечество от вымирания. Мы знали, что дети — ключ. У вас, иммунных, есть то, чего нет у других. Но почему? Почему именно вы выживаете, когда другие умирают? Мы искали ответ. Годами. И в конце концов нашли.

Она отвернулась, продолжая колдовать над склянками. Её голос звучал ровно, почти монотонно, но я чувствовала, как дрожит в нём каждая нотка, как вибрирует от едва сдерживаемых эмоций.

— Энзим. Белок. Вещество, которое вырабатывает мозг иммунных. Каким-то образом, который мы до конца не понимаем до сих пор, он блокирует вирус, не даёт ему размножаться. Если выделить этот энзим из крови, очистить, сконцентрировать — можно замедлить болезнь у заражённых. Замедлить. Купить время. Может быть, даже спасти.

— Замедлить? — переспросила я, и в моём голосе звенело разочарование. — То есть не вылечить? Не остановить?

— Верно, — кивнула Мэри. — Именно. Энзим нельзя создать искусственно. Нельзя синтезировать в лаборатории. Его можно только забрать у иммунных. У живых иммунных. — Она сжала одну из склянок так сильно, что костяшки побелели. — А Порок... — её голос дрогнул, наполнился такой густой, такой осязаемой ненавистью, что я почти физически её почувствовала. — Порок это не останавливает. Им плевать. Будь их воля, они пожертвовали бы целым поколением, всем, кто младше двадцати, чтобы спасти себя. Свои шкуры. Свои драгоценные жизни.

Она закончила смешивать лекарство, набрала его в большой шприц и подошла к койке, куда уже принесли Бренду. Хорхе сидел рядом, не отпуская её руки, и смотрел на Мэри с такой мольбой, с такой отчаянной надеждой, что у меня слёзы навернулись на глаза.

Мэри ловко нашла вену на руке Бренды, ввела иглу, медленно нажала на поршень. Бренда дёрнулась, выдохнула — длинный, хриплый выдох — и затихла. Но дыхание её стало ровнее, спокойнее, лицо перестало дёргаться в конвульсиях.

— Так... — я подошла ближе, вглядываясь в лицо Бренды. — И сколько у неё времени после этого?

— Всем по-разному, — ответила Мэри, убирая шприц в специальный контейнер. — Кому-то месяц, кому-то год, кому-то несколько дней. Зависит от организма, от стадии заражения, от того, как быстро ввели энзим. Но пока она жива. А сейчас... — она вытерла руки о чистое полотенце. — Давайте выйдем. Ей нужен покой, а нам нужно поговорить. Без свидетелей.

— Мы ещё посидим, — тихо сказал Томас, опускаясь на стул рядом с Хорхе и кладя руку ему на плечо.

— Да, — эхом отозвался Хорхе, не отпуская руки дочери. — Мы останемся.

Я вышла за Мэри.

---

Снаружи было прохладно. Вечер опускался на лагерь, окрашивая небо в тёмно-синие, почти чёрные тона. Зажигались костры, люди собирались группами, слышался негромкий говор, детский смех, лязг посуды. Лагерь жил своей жизнью, обычной, почти мирной.

Мы отошли чуть в сторону, к небольшому обрыву, откуда открывался вид на долину, утопающую в сумерках. Мэри остановилась на самом краю, глядя вдаль, и я встала рядом, чувствуя, как ветер треплет мои волосы.

Тишина тянулась долго. Неловкая, тяжёлая, наполненная недосказанностью. Я не знала, что сказать, как спросить о том, что мучило меня все эти месяцы, все эти годы.

— Ты не помнишь меня, да? — наконец тихо спросила Мэри, не оборачиваясь. В её голосе не было обиды. Только бесконечная, выматывающая усталость и печаль.

Я покачала головой, хотя она не могла этого видеть.
— Только обрывки. Сны. Там была девушка... молодая, с тёмными волосами. Она называла меня сестрой. Плакала. Просила прощения. Я просыпалась с дикой головной болью и чувством, что потеряла что-то важное.

Мэри вздрогнула. Её плечи напряглись. Медленно, очень медленно, она повернулась ко мне, и я увидела, что её глаза блестят от слёз, которые она отчаянно пыталась сдержать.

— Это была я, — прошептала она, и её голос сорвался. — Нелли... я твоя сестра. Твоя старшая сестра. Мэри. Ты называла меня Мэри-Мэри, когда была маленькой. Говорила, что это звучит как песенка.

Слова упали в тишину, как камни в воду, расходясь кругами. Сестра. У меня действительно была сестра. Не во сне, не в галлюцинациях, а на самом деле. Живая. Стоящая передо мной.

— Я помню, — продолжала Мэри, и её голос дрожал, срывался, но она не останавливалась, словно боялась, что если замолчит, то не сможет продолжить никогда. — Помню, как держала тебя на руках в роддоме. Ты была такая крошечная, сморщенная, с тёмным пушком на голове. Я боялась дышать, чтобы не уронить. Мама смеялась, говорила, что я буду лучшей нянькой на свете. А папа... папа всё время фотографировал. У него был старый плёночный фотоаппарат, он таскал его везде.

Она замолчала, собираясь с силами.

— Что с ними случилось? — спросила я, и мой голос прозвучал глухо, чуждо, будто не мой.

Мэри закрыла глаза на секунду, глубоко вздохнула.
— Они умерли, когда началась Вспышка. Папа заразился первым. Он работал врачом в городской больнице, пытался спасать людей, когда всё только начиналось. Он не уберёгся. Мама... мама не смогла без него. Она просто перестала бороться. Перестала есть, перестала пить, перестала выходить из комнаты. А через две недели её не стало. — Она открыла глаза, и в них стояли слёзы. — Я осталась одна с тобой на руках. Тебе было пять лет. И мне было так страшно, Нелли. Страшно до умопомрачения, до дрожи, до тошноты. Я не знала, что делать, как выживать, как защитить тебя.

Она полезла в карман своей поношенной куртки и достала потёртую, старую фотографию, загнутую по углам. Протянула мне, и её рука дрожала.

Я взяла снимок дрожащими пальцами. Боялась даже дышать на него, чтобы не повредить.

На фото была семья. Молодой светловолосый мужчина с доброй, открытой улыбкой и ямочками на щеках — Джеймс. Рядом с ним темноволосая женщина, стройная, с точеной фигурой и лучистыми глазами — Эшлин. Она обнимала его за плечи и смотрела в объектив с такой любовью, что у меня защемило сердце. А перед ними, на траве, сидели две девочки. Одна постарше, лет десяти-одиннадцати, с серьёзным, сосредоточенным лицом и такими же тёмными волосами, как у матери — Мэри. И вторая, совсем малышка, лет трёх-четырёх, с двумя смешными косичками и озорной, лукавой улыбкой. Я.

— Папа Джеймс, — тихо сказала Мэри, касаясь пальцем светловолосого мужчины. — Мама Эшлин. И мы с тобой. Это наша последняя общая фотография. Сделана за месяц до того, как всё началось.

Я смотрела на снимок, и в груди разрасталась странная, щемящая пустота. Я ничего не помнила. Совсем ничего. Ни их лиц, ни голосов, ни запахов. Но сердце... сердце сжималось от боли, словно узнавало этих людей на каком-то глубинном, подсознательном уровне.

— Мэри... — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я не помню. Прости меня, пожалуйста. Я ничего не помню.

— Ты не виновата, — Мэри покачала головой, и слёзы наконец потекли по её щекам. — Это они виноваты. Порок. Эти ублюдки. Они забрали у тебя память. Стёрли всё, что было. А я... — её голос дрогнул, сорвался. — Я позволила им это сделать. Я подписала те документы. Своей рукой. Потому что была в отчаянии. Потому что думала, что так ты будешь в безопасности. Потому что была напугана до смерти. Потому что была идиоткой, которая поверила, что они действительно хотят помочь.

Она вдруг шагнула вперёд и обняла меня. Крепко, до боли, до хруста в рёбрах, как будто боялась, что я исчезну, растворюсь в воздухе, как мираж.

— Прости меня, Нелли. Прости, что бросила тебя тогда. Прости, что не защитила. Прости за все эти годы, что мы были врозь. За все твои страдания, за весь твой страх. Я обещаю... обещаю тебе здесь и сейчас, что больше никогда тебя не оставлю. Что бы ни случилось. Куда бы ты ни пошла. Я буду рядом.

Я замерла на секунду, не веря, не понимая до конца. А потом мои руки сами обняли её в ответ. И в этом объятии, впервые за долгое-долгое время, я почувствовала что-то, чего мне так отчаянно не хватало всё это время. Что-то, о чём я даже не подозревала.

Дом. Семья. Защита. Любовь.

— Ты не идиотка, — прошептала я в её плечо, чувствуя, как слёзы текут по моим щекам. — Ты делала, что могла. Ты выживала. И ты спасла столько детей. Ты не виновата.

Мы стояли так долго, не разжимая объятий, покачиваясь на ветру, и слёзы текли по нашим лицам. Вокруг шумел лагерь, где-то смеялись дети, пахло дымом костров и вечерней едой, а мы просто стояли и плакали. Впервые за много лет. Вместе.

Наконец Мэри отстранилась, вытерла слёзы рукавом и улыбнулась — тепло, по-настоящему, той улыбкой, какой улыбаются только самым близким.

— Вот, — она кивнула на фотографию в моей руке. — Оставь себе. Это твоё. Наше. Пусть она будет с тобой.

Я сжала фото в ладони, чувствуя, как уголки впиваются в кожу. Моя семья. Моя история. Моё прошлое, которое наконец-то обрело форму.

— А теперь расскажи мне о себе, — сказала Мэри, садясь на большой, плоский камень у обрыва и похлопывая рукой рядом с собой. — О своих друзьях. О том, что с тобой было. Я хочу знать всё. Каждую мелочь.

Я села рядом, всё ещё сжимая фотографию, и начала рассказывать. О Глэйде, о лабиринте, о первых днях, полных страха и непонимания. О Ньюте, который стал моим якорем, моей опорой, моим самым близким человеком. О его спокойной уверенности и тихой силе. О Минхо, вечно дерзком и весёлом, но готовом подставить плечо в любую минуту. О Фрае, добром и неуклюжем, который всегда находил способ разрядить обстановку. Об Арисе, тихом и загадочном, который оказался верным другом. О Томасе и его безумных, отчаянных идеях, которые почему-то срабатывали.

О Чака я рассказывала со слезами на глазах. О том, как он умер у меня на руках, о его фигурке, которую я до сих пор храню в кармане. Мэри слушала молча, не перебивая, и в её глазах была такая боль, такое понимание, будто она чувствовала то же, что и я.

— Ты прошла через многое, — сказала она, когда я замолчала, вытирая слёзы. — Через большее, чем любой человек должен проходить. Через большее, чем я могла себе представить. Мне так жаль, что меня не было рядом. Что ты была одна.

— Я была не одна, — ответила я. — У меня были они. Мои друзья. Они стали моей семьёй.

— Я знаю, — Мэри улыбнулась. — И я бесконечно благодарна им за это. За то, что берегли тебя. За то, что не дали сломаться.

Мы помолчали, глядя на заходящее солнце, окрашивающее горы в розовые и оранжевые тона. Потом Мэри вдруг хитро прищурилась, и в её глазах мелькнули знакомые, озорные искорки.

— А с кем-нибудь из них ты... ну... — она сделала многозначительное лицо и поиграла бровями. — Встречаешься?

Я опешила. Щёки предательски вспыхнули, залившись краской.
— Что? С чего ты взяла? Нет, конечно! Мы просто друзья!

Но первое имя, которое пришло мне в голову, которое всплыло из глубин подсознания, было Ньют. Бред. Полный, абсолютный бред. Мы просто друзья. Лучшие друзья. Он мой якорь, моя опора, моё спокойствие. Но это же не значит...

— Ой ли? — Мэри явно развлекалась, наблюдая за моей реакцией. Её улыбка стала ещё шире. — А кто этот Ньют, про которого ты так тепло рассказывала? Про которого говорила с такой нежностью в голосе?

— Он просто друг, — отрезала я, но щёки горели всё сильнее, и я чувствовала, как предательский румянец заливает даже уши. — Лучший друг. Мы вместе прошли через ад. Он... он мой якорь. Моя точка опоры. Но это не то, что ты думаешь. Совсем не то.

— Конечно-конечно, — усмехнулась Мэри, и в её глазах плясали чёртики. — Я тебе верю. Абсолютно. На все сто. — Она хитро подмигнула. — Ладно, сестрёнка, не буду смущать тебя дальше. Но если что — я за него. По тому, как ты о нём говоришь, он звучит как очень хороший парень. Надёжный. Такого не упускают.

Я только закатила глаза, но на душе стало удивительно легко. Мы говорили ещё долго — о пустяках, о планах, о будущем, о том, что будем делать дальше. Мэри рассказывала о своей работе, о детях, которых они спасли, о трудностях и победах. И впервые за долгое время я чувствовала, что у меня есть не только друзья, но и семья. Настоящая, кровная семья.

---

Когда я вернулась к своим, уже совсем стемнело. Лагерь жил своей ночной жизнью — горели костры, люди сидели группами, слышались негромкие разговоры, где-то играла гитара.

Ребята сидели на возвышении скалы, откуда открывался вид на половину лагеря. Минхо, Ньют, Фрайпан — все были там. Они сидели молча, глядя на огни внизу, и каждый думал о своём.

Я поднялась к ним по каменистой тропинке, чувствуя, как усталость наливает ноги свинцом. Ньют, услышав мои шаги, обернулся и чуть подвинулся, освобождая место рядом с собой. Я опустилась на тёплый камень, и наши плечи соприкоснулись. Такое привычное, такое родное тепло.

— Жаль, Алби этого не видит, — тихо сказал Ньют, глядя на огни лагеря, на эту мирную, почти забытую картину.

— И Уинстон, — добавил Минхо, и в его голосе впервые за долгое время не было обычной бравады. Только тихая, глубокая печаль.

— И Чак, — выдохнул подошедший Томас, останавливаясь за нашими спинами и тоже глядя вниз.

Имена падали в тишину, как камни в воду, оставляя после себя круги боли и светлой памяти. В груди заныло, защипало в носу, но я сдержала слёзы. Не здесь. Не сейчас.

Фрайпан, сидевший чуть поодаль и болтавший ногами над обрывом, вдруг оживился и помахал рукой кому-то внизу.
— Эй, Арис! — крикнул он, и его голос разнёсся над лагерем.

Мы посмотрели вниз. Арис сидел у одной из палаток, рядом с Соней, и они о чём-то тихо переговаривались, склонив головы друг к другу. Услышав крик, он поднял голову, нашёл нас взглядом и широко, по-дружески, помахал в ответ.

— Нравится он мне, — хохотнул Фрай, довольно улыбаясь.

Мы невольно улыбнулись в ответ. Даже в такой момент, даже после всех потерь, нашёлся повод для лёгкости. Для маленькой, тёплой радости.

— А где Тереза? — спросил Томас, оглядываясь по сторонам.

Я указала на дальнюю скалу, где стояла одинокая фигурка, укутанная в тёплую шаль. Тереза смотрела куда-то вдаль, на тёмные, почти чёрные горы на горизонте, и, казалось, не замечала ничего вокруг.

Томас кивнул, коротко сжал моё плечо и направился к ней, осторожно спускаясь по склону.

— Пойдём вниз, — сказал Ньют, поднимаясь и протягивая мне руку. — Проведаем Ариса. Посмотрим, как там наши новые знакомые.

Я взяла его за руку, чувствуя, как его тёплые, сильные пальцы сжимают мои. Вместе мы спустились в лагерь, к огням костров, к смеху и разговорам, к новой, странной, почти забытой надежде.