Глава 24
Мы шли по развалинам за Хорхе уже около дня. Может, больше. Я давно сбилась со счёта времени — в этой бесконечной пустыне, под этим вечным, палящим солнцем, минуты тянулись как часы, а часы сливались в бесконечную, изматывающую череду шагов. Ориентироваться по времени я перестала ещё в первый день. Было только утро, день, вечер, ночь — и снова по кругу. Бесконечный, безжалостный круг.
Я всё ещё переживала за Томаса. Эта мысль сидела в голове занозой, не давала покоя ни днём, ни ночью. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела то здание, которое рушилось, и две фигуры, оставшиеся там. Каждый раз, когда в голову приходила мысль о том, что мы бросили его там, в этом аду, внутри всё сжималось от боли и липкой, тошнотворной вины.
Я часто наезжала на Хорхе. Не могла сдержаться.
— Почему мы их бросили? — шипела я, догоняя его. — Почему не вернулись? Почему даже не попытались их найти?!
Хорхе даже не оборачивался. Шёл себе, как ни в чём не бывало, перешагивал через обломки, и только пожимал плечами.
— Я сказал уже, niña. Бренда знает, что делает. Если бы был шанс — она бы выжила. И твоего друга бы вытащила.
— А если нет?! Если они погибли?!
— Тогда мы ничем не могли им помочь, — спокойно отвечал он. — И своей смертью ничего бы не изменили.
Каждый раз меня останавливали друзья. Ньют клал руку на плечо, и его тёплые пальцы, сжимающие моё плечо, действовали лучше любых слов. Минхо говорил что-то примирительное, в своей грубоватой манере. Даже Арис, вечно молчаливый и отстранённый, бросал свои спокойные, рассудительные фразы. Они были правы. Я знала, что они правы. Знала головой. Но сердце... сердце отказывалось принимать эту правду.
---
Три дня.
Три дня пути через пустыню, через развалины, через очередные заброшенные города, похожие один на другой, как близнецы. Три дня, за которые я успела возненавидеть песок, который скрипел на зубах, забивался в глаза, в уши, в каждую складку одежды. Три дня, за которые я возненавидела солнце, которое палило нещадно, выжигало всё живое, превращало кожу в обожжённую корку. Три дня, за которые я возненавидела собственную беспомощность, это вечное чувство, что от тебя ничего не зависит.
На четвёртый день Хорхе привёл нас в город.
Настоящий город. Не просто груда развалин, как те, что мы проходили раньше, а место, где ещё теплилась жизнь. Дома здесь были наполовину разрушены — у одних не хватало крыш, у других стен, у третьих вообще только фасады остались, — но между ними сновали люди.
Они были везде. Оборванные, усталые, с затравленными, бегающими взглядами, но живые. Настоящие, живые люди. Они носили обноски, старую, многократно залатанную одежду, таскали какие-то вещи — мешки, ящики, вёдра с водой. Торговали на импровизированных развалах, разложив на ящиках консервы, патроны, старую одежду. Сидели у костров, грея руки над огнём, и смотрели на нас с подозрением и любопытством. Город жил своей странной, полудикой, но упорядоченной жизнью.
— Нам к одному мужику, — коротко бросил Хорхе, даже не оборачиваясь. Он шёл уверенно, как хозяин этих мест, лавируя в толпе. — Раньше он помогал Правой руке. Снабжал их, давал убежище, информацию. Если кто и знает, где они сейчас — то только он.
Мы шли по узким, кривым улочкам, петляя между людьми, между горами мусора, между обломками и кострами. Город пах потом, дымом, гнилью и ещё чем-то неуловимым, тяжёлым, от чего першило в горле.
Наконец Хорхе остановился у входа в какое-то заведение. Судя по покосившейся вывеске, на которой ещё можно было разобрать облупившиеся буквы, когда-то это было кафе или бар. Теперь — просто тёмное помещение с парой грязных столиков, стойкой и тяжёлым, тошнотворным запахом, который чувствовался даже с улицы.
— Заходим, — бросил Хорхе и толкнул дверь.
Мы зашли внутрь. И первое, что я увидела, заставило моё сердце сначала замереть, а потом бешено заколотиться где-то в горле.
Томас.
Он сидел за столиком в самом углу, сгорбившись, уронив голову на грудь. Рядом с ним, в таком же состоянии, сидела Бренда. Оба были в полной отключке — глаза мутные, полуприкрытые, головы свешены, руки безвольно лежат на грязной столешнице. Видимо, тот тип, к которому мы пришли, их хорошенько напоил. Или накачал чем-то похуже.
— Томас! — выдохнула я и бросилась к нему, забыв про всё на свете.
В этом «недоклубе», как я про себя назвала это место, пахло наркотой и дешёвым алкоголем. Тяжёлый, сладковатый, приторный запах въедался в одежду, в волосы, в лёгкие, вызывал тошноту. Я присела рядом с Томасом на корточки, потрясла его за плечо — сначала легко, потом сильнее. Ноль реакции. Он был в глубоком отключке. Бренда тоже не подавала признаков жизни.
Из-за стойки, шаркая ногами, вышел мужчина. Лет пятидесяти, с сальными, давно немытыми волосами, заплывшими, поросячьими глазками и противной, скользкой улыбкой на тонких губах. Маркус. Он окинул нас оценивающим взглядом — быстрым, профессиональным, будто прикидывая, сколько мы можем стоить, — и жестом пригласил следовать за ним.
— Проходите, проходите, — прошамкал он, кривя губы в подобии улыбки. — Гости... такие редкие гости в нашем скромном заведении. Особенно такие интересные. Много вас, а?
Он повёл нас в кабинет в глубине заведения — маленькую, прокуренную комнатушку с продавленным диваном, парой стульев и тяжёлым, массивным столом посередине.
Хорхе вошёл первым. Мы за ним. И едва Маркус переступил порог, Хорхе среагировал молниеносно, как хищник, годами оттачивающий свои навыки. Он схватил его за грудки, рванул на себя, с силой прижал к стулу и ловко, в одно движение, связал верёвкой, которая непонятно откуда взялась у него в руках.
— Что ты делаешь?! — завизжал Маркус, дёргаясь. — Хорхе, старый друг, мы же с тобой... мы же свои! Ты чего?
— Заткнись, — оборвал его Хорхе, затягивая узел потуже, так, что верёвка впилась в запястья Маркуса. — Свои, чужие — разберёмся.
Я не обращала на них внимания. Я сидела рядом с Томасом, который так и не приходил в себя, и ждала. Тереза опустилась на колени с другой стороны и осторожно, почти нежно, приподняла его голову, положив себе на колени.
Через какое-то время — может, минута, может, десять — Томас зашевелился. Его веки дрогнули, затрепетали, глаза медленно, с трудом, открылись. Он смотрел мутно, непонимающе, пытаясь сфокусироваться. Первое, что он увидел, было лицо Терезы, склонившееся над ним.
— Тереза... — прошептал он хрипло, едва шевеля губами.
Я глянула на него поверхностно, оценивая состояние одним быстрым, профессиональным взглядом, отточенным годами в лазарете Глэйда. Зрачки реагируют на свет, пульс прощупывается, ровный, без сбоев. Никаких видимых повреждений. Просто перебрал с дрянью, которую ему подсунули. Жить будет.
Я встала, отряхнула колени от пыли и подошла к Ньюту. Он сидел в продавленном, скрипящем кресле в углу кабинета, наблюдая за происходящим с каким-то отстранённым, почти философским интересом.
Минхо, увидев, что Томас очнулся, тут же подошёл и с размаху хлопнул его по плечу — со всей дури, по-дружески, как умел только он.
— С возвращением, сопляк! — усмехнулся он во весь рот. — А мы уж думали, ты там навсегда остался, в том здании. Думали, придётся без тебя Правую руку искать.
Томас моргнул, пытаясь окончательно сфокусироваться, и вдруг резво, рывком, вскочил с колен Терезы, едва не сбив её с ног. Его взгляд, только что мутный и рассеянный, вдруг сконцентрировался на одной точке. На Хорхе, который в этот момент с размаху ударил Маркуса по лицу.
Глухой, мокрый звук удара разнёсся по маленькому кабинету, как выстрел.
— Что за... — начал Томас, подходя к нам и вставая рядом.
Ньют сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и наблюдал за этой сценой с выражением лица, которое я не могла прочитать. Я стояла рядом, опершись на подлокотник его кресла, и тоже смотрела. Смотрела, как Хорхе методично, без злости, чисто профессионально, выбивает информацию из этого скользкого типа.
— Вижу, ты хорошо развлёкся, пока нас не было, — сухо заметил Ньют, не поворачивая головы. В его голосе звучала лёгкая, едва уловимая ирония.
Томас только хмыкнул в ответ, потирая затылок. Мы все перевели взгляд на Хорхе.
— Слушай, я не хочу бить тебя, ясно? — Хорхе нависал над связанным Маркусом, его голос звучал низко и угрожающе, но в нём не было истерики. Только холодная, расчётливая решимость. — Я просто хочу знать. Один вопрос, один ответ. Где Правая рука, Маркус? Где они сейчас? Где их искать?
Томас дёрнулся, услышав это имя.
— Что?! Маркус?! — выпалил он, глядя на связанного мужчину с таким выражением, будто увидел призрака.
Маркус, несмотря на своё плачевное положение, скосил на Томаса свои масляные, заплывшие глазки и противно, скрипуче усмехнулся.
— Быстро схватываешь, — прошамкал он, и в его голосе звучала издевка. — Самый смышлёный, да? Видать, не зря тебя Порок метил. Ахахахах!
От его смеха — скрипучего, пьяного, подлого, развратного — меня передёрнуло с головы до ног. Мерзость. Вся его фигура, его ужимки, его улыбка, его взгляд — всё было пропитано какой-то липкой, отвратительной, тошнотворной гнилью, от которой хотелось отвернуться и никогда не видеть.
— Где они? — повторил Хорхе, игнорируя его смех, игнорируя его попытки перевести всё в шутку. Он ждал. Терпеливо, как удав, ждал ответа.
Маркус молчал. Смотрел куда-то в сторону, в угол, на потолок, улыбался своей поганой улыбкой, но молчал.
— Предлагаю сделку, — сказал Хорхе, чуть смягчая тон, делая его почти вкрадчивым. — Скажи, где они, и можешь пойти с нами. У тебя будет шанс. Последний шанс, Маркус. Начать всё сначала. Уйти от всего этого дерьма.
Маркус вдруг расхохотался. Громко, истерически, запрокинув голову, сотрясаясь всем своим рыхлым телом.
— Ха-ха-ха-ха-ха! — его смех заметался по маленькому кабинету, отражаясь от стен. — Хорхе, Хорхе, старый ты дурак... — он скосил на него глаза, и в них не было ничего, кроме презрения. — Я сжёг этот мост давным-давно. Ты же знаешь. Там, откуда не возвращаются. Да и к тому же, — он обвёл нас всех мутным, скользким взглядом, останавливаясь на каждом лице, будто оценивая, — я перешёл на более выгодную сторону. Понимаешь? Намного более выгодную.
Он сделал театральную паузу, наслаждаясь эффектом.
— Я заманиваю сюда детишек. Они приходят, пьют, развлекаются, думают, что нашли друзей, что нашли убежище. А потом... — он растянул губы в мерзкой улыбке, — потом сюда приходит Порок. И отделяет драгоценности от обычных камней. Им нужны такие, как вы. Меченые. А остальных... — он пожал плечами, — остальных в расход. Ха-ха-ха-ха-ха!
Я не выдержала.
— Мерзость, — прошипела я сквозь зубы, и это слово вылетело само, пропитанное всей той гадливостью, которую я чувствовала. Голос мой прозвучал тихо, но в наступившей после его смеха тишине его услышали все.
Хорхе не стал церемониться.
Он снова ударил Маркуса — на этот раз с такой силой, что тот вместе со стулом рухнул на грязный, залитый чем-то пол. Хорхе навалился сверху, прижал его к полу коленом, вытащил пистолет и приставил дуло к горлу, вдавливая в кожу.
— Где они? — прорычал он, и в его голосе наконец-то прорвалась та ярость, которую он так долго сдерживал. — Последний раз спрашиваю, мразь. Где Правая рука? Где их база? Где искать?
Маркус смотрел на него снизу вверх, и в его глазах наконец-то появился страх. Настоящий, животный, липкий страх смерти. Тот самый страх, который он, наверное, видел в глазах своих жертв сотни раз.
— Ладно, — прохрипел он, пытаясь сглотнуть, но дуло мешало. — Ладно, скажу. Только убери пушку. Убери, Хорхе, прошу.
Хорхе не убрал. Но слушать начал.
Маркус заговорил. Сначала сбивчиво, захлёбываясь словами, потом более связно. Он называл координаты, описывал маршрут, рассказывал о заставах и патрулях. Он говорил, а мы слушали, ловили каждое слово, впитывали информацию, которая была нам нужна.
Мы узнали то, за чем шли.