Без ориентира

Девушка даже не представилась. Она просто развернулась и, не говоря ни слова, жестом поманила нас за собой, будто мы были старыми знакомыми, которые зашли на огонёк посреди пустыни. Будто у нас был выбор.

Мы пошли.

Её уверенность, это спокойствие, с которым она двигалась среди чудовищ, парализовали волю. Шизы провожали нас взглядами своих пустых, чёрных глаз. Они не рычали, не бросались, не скалились — только смотрели, склонив головы набок, как любопытные псы, наблюдающие за незнакомцами, вошедшими на их территорию. От этого было ещё более жутко, чем от их обычной агрессии. В их неподвижности чувствовалась дисциплина, дрессировка, что-то неестественное, противоестественное самому их существованию.

Девушка вела нас через лабиринт коридоров. Мы поднимались по ржавым металлическим лестницам, эхо наших шагов гулко разносилось в пустоте. Проходили мимо каких-то технических помещений, заваленных хламом, ржавыми станками, сломанными ящиками. Это место явно было когда-то промышленным объектом — может быть, фабрика, может, склад, может, заброшенный завод. Теперь оно стало чьим-то домом. Странным, мрачным, негостеприимным, но домом. Здесь пахло металлом, машинным маслом, пылью и ещё чем-то неуловимым, жилым — едой, потом, человеческим присутствием.

Мы поднялись на самый верхний этаж. Девушка толкнула тяжёлую металлическую дверь, которая отворилась с протяжным, тоскливым скрипом, и пропустила нас внутрь.

Мы оказались в кабинете. Точнее, в том, что когда-то было чьим-то кабинетом — просторное помещение с высоким потолком, тяжёлый деревянный стол, массивное кожаное кресло за ним, стеллажи вдоль стен, забитые какими-то бумагами, папками, коробками из-под патронов. В углу горела масляная лампа — не электрическая, а настоящая, с фитилём и стеклом, — создавая тёплый, почти уютный свет, который, однако, не рассеивал мрачную атмосферу этого места. На стенах висели карты, большие, подробные, испещрённые пометками, стрелками, крестами, и фотографии — людей, мест, каких-то событий, запечатлённых на плёнку в другом, исчезнувшем мире.

За столом, в кресле, сидел мужчина.

Я сразу поняла, что это главный. Было что-то в его осанке — расслабленной, но готовой в любой момент собраться, как у хищника. В его взгляде — изучающем, холодном, профессиональном. В том, как он держал себя — с абсолютной, не требующей доказательств уверенностью в своей власти здесь. Не оставалось сомнений: это его территория, его люди, его правила.

Мужчина средних лет. Латиноамериканец, судя по внешности — смуглая кожа, тёмные волосы с лёгкой проседью на висках, аккуратная, ухоженная бородка, которая придавала ему сходство то ли с художником, то ли с пиратом. Крепкое, жилистое телосложение человека, привыкшего к физическому труду, к опасности, к выживанию. На нём была потрёпанная, но практичная одежда — куртка из плотной ткани с множеством карманов, наверняка битком набитых полезными мелочами, прочные штаны, высокие армейские ботинки. На шее, сдвинутые на грудь, висели защитные очки — старые, в металлической оправе, с тёмными стёклами.

Он не встал при нашем появлении. Не сделал ни одного приветственного жеста. Только откинулся в кресле, закинул ногу на ногу и окинул нас долгим, внимательным, изучающим взглядом, от которого становилось не по себе. Казалось, он видит нас насквозь, видит каждый наш страх, каждую слабость, каждую тайну.

Потом он усмехнулся. Криво, насмешливо, без капли тепла.

— Знаете это чувство, — начал он, и голос его был низким, с лёгкой хрипотцой человека, который много говорит и много курит, — когда весь мир против вас?

Пауза. Он ждал реакции. Мы молчали.

Он медленно поднялся с кресла — плавно, без лишних движений, как поднимается хищник, готовый к прыжку. Подошёл к столу, взял глиняный кувшин, стоявший на подносе, и налил прозрачную воду в тяжёлый гранёный стакан.

Вода. Чистая, свежая, прохладная, сверкающая в тёплом свете лампы. Я смотрела на неё, и у меня мгновенно пересохло в горле. Жажда, которую мы подавляли все эти дни, напомнила о себе с новой силой. Я облизала потрескавшиеся, сухие губы и отвела взгляд, чтобы не выдать своей слабости.

Мужчина сделал медленный, смакуемый глоток. Я видела, как движется его кадык, как он наслаждается каждым мгновением этого простого, божественного акта. Потом поставил стакан на стол, не сводя с нас глаз, и скрестил руки на груди.

— Три вопроса, — сказал он, и в его голосе зазвучали стальные, не терпящие возражений нотки. — Откуда вы? Куда идёте? И какая мне выгода вас не пристрелить прямо сейчас и не выкинуть ваши тела на корм моим псам?

Мы молчали.

Переглядывались, не зная, что отвечать, стоит ли вообще отвечать. Этот человек явно не был похож на доброго самаритянина, на спасителя, которого мы искали. Он был хищником, оценивающим добычу. И мы были в его логове.

— Можно не хором, — усмехнулся он, видя наше замешательство, и снова отхлебнул воды из стакана. — Я не экзамен принимаю, hermanos. Не в школе. Я просто хочу понять, с кем имею дело. С врагами, с дураками или с теми, с кем можно иметь дело.

Томас шагнул вперёд. Он всегда брал на себя роль лидера в таких ситуациях — и в Глэйде, и в Укрытии, и здесь. Его голос прозвучал твёрдо, хотя я знала, чего ему стоит эта твёрдость.

— Мы идём в горы, — сказал он, глядя мужчине прямо в глаза. — Ищем человека. Его называют Правой рукой.

Тишина.

А потом сзади нас раздался смех. Грубый, раскатистый, насмешливый. Мы обернулись. Двое амбалов, стоявших у входа — здоровенные, вооружённые до зубов парни с каменными лицами, похожие на бывших военных или наёмников, — переглядывались и откровенно ухмылялись.

— Правую руку? — переспросил один из них, и в его голосе звучало такое веселье, будто он услышал лучшую шутку в своей жизни. — Эти придурки ищут Правую руку!

— Ищут призраков, — добавил второй, скалясь в широкой улыбке.

— Смешно, — хмыкнул мужчина за столом, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на иронию, но глаза оставались холодными, как лёд. — Ищете призраков. Ладно, допустим. — Он сделал ещё один глоток воды. — Откуда вы?

Минхо, стоявший рядом с Томасом и уже закипавший от всего этого обращения, не выдержал. Его всегда бесило, когда с ними говорили свысока, когда их не считали за равных, когда над ними смеялись.

— Не ваше дело, — буркнул он, сдвинув брови и сверкнув глазами.

И в ту же секунду всё изменилось.

Мужчина за столом даже не пошевелился. Он просто подал какой-то неуловимый знак — едва заметное движение пальцем, короткий взгляд — и амбалы сзади среагировали мгновенно, как хорошо обученные псы.

Прежде чем мы успели что-то понять, нас схватили. Жёсткие, как сталь, руки вцепились в плечи, рванули вниз, поставили на колени. Я вскрикнула от неожиданности и боли — мои руки заломили за спину так сильно, что, казалось, суставы вот-вот вылетят. Рядом со мной так же грубо поставили на колени Томаса, Ньюта, Минхо, Фрайпана, Ариса. Только Терезу не тронули — она стояла в стороне, бледная, но с каким-то странным, отсутствующим выражением лица.

— Заткнись, сопляк, — холодно сказала девушка, которая привела нас. Бренда, как мы позже узнаем её имя. Она стояла над Томасом, держа в руке какой-то странный прибор, похожий на сканер, каких я раньше не видела.

Она наклонилась, откинула воротник куртки Томаса и приложила этот прибор к его шее. Тот дёрнулся, попытался вырваться, но державшие его амбалы только сильнее сжали хватку, и он замер, только желваки на скулах заходили ходуном.

Прибор пискнул — коротко, резко. Загорелся красным.

Бренда выпрямилась, посмотрела на маленький экран, и на её лице появилась довольная, почти хищная усмешка. Она подошла к мужчине за столом и протянула ему сканер. Тот взял его, мельком глянул на показания — и вдруг его лицо расплылось в широкой, плотоядной улыбке.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся он, и в этом смехе не было ничего весёлого. Он был торжествующим, собственническим, опасным. — Да ты, оказывается, меченый, эрмано! — он ткнул пальцем в Томаса. — Самый настоящий меченый!

Я похолодела. Сердце, только что бешено колотившееся, на миг замерло, а потом ухнуло куда-то вниз. Меченый. Это слово, произнесённое с такой интонацией, не сулило ничего хорошего. Я вспомнила сканирование в Укрытии, вспомнила надписи на документах, вспомнила, как нас называли «собственностью Порока».

— А значит, — продолжил мужчина, откидываясь в кресле и снова принимая расслабленную позу, но глаза его горели холодным, расчётливым огнём, — твоя ценность только что сильно выросла, hermano. Очень сильно.

Мы переглянулись. В глазах Ньюта я увидела ту же мысль, что билась в моей голове: мы попали из огня да в полымя. Сбежали от Порока, чтобы попасть в лапы к таким же. И теперь наша судьба зависела от этого человека с холодными глазами и его людей, которые держали шизов на цепях и сканировали шеи незнакомцев, как скот на ярмарке.