Без ориентира

И вот... мы снова в передряге.

Сознание возвращалось медленно, болезненными толчками. Сначала я почувствовала головокружение — не обычное, лёгкое, а такое, от которого мир переворачивался с ног на голову в самом прямом смысле этого слова. Потом — боль в лодыжках. Острая, режущая, будто их стягивали раскалёнными проволоками, и эта боль пульсировала в такт сердцебиению. И только потом пришло осознание: я вишу вниз головой.

Кровь тяжёлым, пульсирующим потоком прилила к голове. В висках стучало так сильно, что казалось — ещё немного, и они просто лопнут, разлетятся вдребезги, заливая всё вокруг. Соображать в таком положении было невероятно трудно. Мысли путались, расползались, как мокрые нитки, не желая складываться в связную картину. Я попыталась сфокусировать взгляд, заставить глаза работать, и медленно, очень медленно осмотреться.

Мы висели. Все.

Где-то высоко надо мной — настолько высоко, что от одного взгляда туда голова начинала кружиться ещё сильнее — уходили вверх стены какого-то разрушенного здания. Промышленного, судя по ржавым металлическим балкам, торчащим из стен, по остаткам конструкций, по обломкам бетонных перекрытий. Это было похоже на заброшенный завод или фабрику — огромное пространство, эхом отзывающееся на каждый звук.

Внизу, метрах в пятидесяти под нами — я попыталась оценить расстояние и пожалела об этом — зияла тёмная пустота, усеянная острыми обломками, ржавой арматурой, торчащей из бетона, и бог знает чем ещё. Один неверный шаг — одно неосторожное движение — и от нас останется только мокрое место на дне этой каменной могилы.

Я повернула голову — насколько это вообще было возможно в моём положении, когда каждое движение заставляло верёвку скрипеть и раскачиваться — и увидела остальных. Мы висели рядом, как рыбы на одной леске, привязанные к общим балкам где-то наверху.

Арис — бледный до синевы, сосредоточенный, пытающийся ухватиться руками за свою верёвку, чтобы хоть немного облегчить чудовищное давление на лодыжки. Его лицо было перекошено от боли, но он молчал, стиснув зубы.

Фрайпан, наоборот, висел расслабленно, с закрытыми глазами — то ли медитировал, пытаясь отключиться от реальности, то ли просто отключился сам, не выдержав нагрузки.

Минхо матерился сквозь зубы — тихо, но с чувством, раскачиваясь и пытаясь дотянуться до своего узла, чтобы хоть как-то ослабить верёвки. Каждое его движение заставляло раскачиваться и нас, создавая опасную синхронность.

Томас молчал. Но я видела, как лихорадочно работают его глаза — он сканировал пространство, оценивал расстояния, искал выход. Он всегда искал выход. Даже когда его не было.

Ньют висел рядом со мной — достаточно близко, чтобы я могла видеть его лицо, слышать его дыхание. Наши взгляды встретились. В его глазах была та же смесь, что и у меня: животный страх перед высотой и неизвестностью, злость на себя и на обстоятельства, и та самая упрямая решимость, которая не раз помогала нам выживать в самых безнадёжных ситуациях.

Тереза — чуть поодаль, висела неподвижно, с каким-то странным, отсутствующим выражением лица. Казалось, она вообще не здесь, не с нами, а где-то далеко, в своих мыслях, в своих воспоминаниях, в своём прошлом.

— Классный план, Томас, — язвительно протянул Минхо, раскачиваясь на своей верёвке и пытаясь придать своему голосу побольше сарказма, хотя было слышно, как он тяжело дышит. — «Давайте послушаем, что он скажет». Гениально. Просто гениально. Все прошло как по маслу. Прямо так, как мы и планировали. Вишу вот теперь, отдыхаю, кровью мозги отмываю. Отличный план, Томас. Лучший из твоих.

— Замолкни, Минхо, — огрызнулся Томас, но в его голосе не было злости — только усталость, досада и, кажется, капелька вины. — Не время сейчас.

— А когда время? — не унимался Минхо. — Когда мы упадём? Когда нас продадут Пороку? Когда эти психопаты скормят нас своим цепным псам?

Никто не ответил. Минхо был прав, но сейчас его правда ничего не меняла.

Я попыталась оценить расстояние до своей верёвки. Если немного раскачаться, можно попробовать дотянуться до узла на лодыжках... Но сил почти не было — вчерашний бег, жара, отсутствие воды и еды сделали своё дело. А каждое движение заставляло верёвку скрипеть и раскачиваться всё сильнее, рискуя сбросить меня вниз раньше времени.

— Думаешь, получится? — тихо спросил Ньют, заметив мой взгляд, устремлённый на верёвку.

— Не знаю, — так же тихо ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойнее, чем я себя чувствовала. — Но пробовать надо. Сидеть и ждать — не вариант.

Из тени, сгущавшейся в углу разрушенного этажа, откуда мы свисали, медленно, как хищник, выходящий на охоту, появился Хорхе.

Он двигался неторопливо, с той особенной, ленивой грацией человека, который знает, что время работает на него, что жертва никуда не денется. Руки он заложил за спину, и на его лице играла довольная, самодовольная улыбка — улыбка кота, дорвавшегося до сметаны.

Он подошёл к самому краю, откуда мы свисали, и посмотрел на нас снизу вверх — точнее, сверху вниз, учитывая наше жалкое положение. В его глазах плясали весёлые искорки.

— Как вам вид, ребятки? — спросил он, и в его голосе звучало откровенное, ничем не прикрытое веселье. — Необычная перспектива, правда? Говорят, она помогает лучше мыслить. Кровь к голове приливает, мозги быстрее работают. Или наоборот? — он сделал вид, что задумался. — Я всегда путаю.

— Что вам нужно?! — выкрикнул Томас, и его голос, усиленный пустотой огромного помещения, эхом разнёсся под высокими сводами, многократно отражаясь от стен.

Хорхе усмехнулся. Медленно обошёл край площадки, разглядывая нас, как экспонаты в музее восковых фигур. Остановился напротив Томаса, чуть наклонил голову.

— В этом и вопрос, эрмано, — сказал он задумчиво, растягивая слова. — Что мне нужно? Вот в чём вопрос.

Он сделал паузу, давая нам прочувствовать тяжесть его слов. Потом продолжил:

— Мои люди, — он небрежно кивнул куда-то в темноту, за пределы нашего поля зрения, где, очевидно, стояли его вооружённые амбалы, — хотят продать вас Пороку. Люди они простые, эрмано. Довольствуются малым. Деньги, патроны, еда, может, оружие какое — им этого достаточно. — Он снова усмехнулся. — Но я не такой. Я хочу большего. — Он пристально, почти гипнотически посмотрел на Томаса. — И что-то мне подсказывает, что ты тоже, эрмано. Ты не из тех, кто довольствуется малым. Я таких за версту чую.

Минхо, висевший рядом с Томасом и явно страдавший от прилива крови к голове больше других, скосил глаза на Томаса, потом на Хорхе.

— Мне кровь в голову ударила, — громко заявил он, пытаясь придать своему голосу побольше уверенности. — Или этот псих действительно несёт какую-то хрень? Потому что я ни черта не понимаю.

Хорхе даже бровью не повёл. Он проигнорировал Минхо, как назойливую муху, как пустое место, и продолжал смотреть только на Томаса. Остальные для него не существовали.

— Что вы знаете про Правую руку? — спросил он вкрадчиво, и в его голосе зазвучали новые, опасные нотки.

Ньют, висевший рядом со мной, подал голос. Голос его звучал устало, с хрипотцой, но твёрдо.

— Вы сами сказали, что они призраки, — напомнил он. — Что их ищут только дураки.

— Я сказал, что их ищут дураки, — поправил Хорхе, не глядя на Ньюта. — Но я, знаешь ли, верю в призраков. — Он постучал себя пальцем по виску. — Особенно когда слышу, как они болтают по радиоволнам. Уши, эрмано, есть не только у тех, кто слушает. Иногда они есть у тех, кто умеет ждать.

Он медленно, с расстановкой, подошёл к рычагу — массивному, металлическому, покрытому ржавчиной, торчащему из стены прямо над нашими головами. К этому рычагу, как я теперь поняла, крепились все наши верёвки. Одно движение — и мы все полетим вниз.

Хорхе положил на рычаг руку. Погладил его, как любимую игрушку, как дорогую сердцу вещь.

— Значит, так, — сказал он спокойно, даже буднично. — Скажите, что вы знаете про Правую руку. Всё, что знаете. Каждую мелочь. Каждую деталь. И может быть — только может быть, заметьте, я ничего не обещаю, — мы договоримся.

Мы молчали.

Я лихорадочно соображала, что можно сказать, а что нельзя. Что ему уже известно? Что он хочет услышать? И что он сделает, если мы скажем правду? А если соврём?

— Послушайте, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и убедительно, несмотря на пульсирующую в висках кровь и подкатывающую тошноту. — Мы мало что знаем. Честно. Мы слышали о них только обрывками, слухами. Никто нам ничего толком не говорил. Мы…

Хорхе нажал на рычаг.

Всего на пару сантиметров. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило, чтобы мы все дружно ахнули и дёрнулись. Верёвки жалобно скрипнули, натянулись до предела, и мы провалились вниз — на самую малость, на неуловимую глазом величину, но сердце ухнуло куда-то в пятки, а точнее — в голову, учитывая наше положение.

— Я спросил, что вы знаете, — повторил Хорхе всё тем же спокойным, почти ласковым голосом. Голосом, от которого по коже бежали мурашки. — А не о том, мало вы знаете или много. Меня не интересуют ваши оценки. Меня интересуют факты.

Томас сжал зубы. Я видела, как на его скулах заходили желваки, как он борется с собой, с гордостью, со страхом, с желанием послать этого типа куда подальше. Искал выход. Всегда искал выход.

— Ладно! — выкрикнул он наконец, и голос его эхом разлетелся под сводами. — Ладно, чёрт с вами! Слушайте. Они прячутся в горах. Где-то далеко, за пустыней. Мы точно не знаем где, но знаем, что они там. Они напали на Порок. На одну из их баз. Спасли много детей. Иммунных детей. Детей, которых Порок использовал для своих экспериментов. — Он перевёл дыхание. — Всё. Больше я ничего не знаю. Клянусь. Честное слово.

Хорхе слушал внимательно, не перебивая, не двигаясь. Когда Томас замолчал, он задумчиво посмотрел куда-то в сторону, переваривая информацию. На его лице не отразилось никаких эмоций — ни удивления, ни удовлетворения, ни разочарования.

— В горах, значит, — пробормотал он тихо, почти про себя. — Спасли детей. Интересно, интересно…

Он явно хотел сказать что-то ещё, задать следующий вопрос, но вдруг резко обернулся. Из тени, из глубины разрушенного здания, откуда-то снизу, донёсся звук шагов, и через минуту на площадку вышел ещё один человек.

Один из амбалов, которых мы видели раньше. Здоровенный, с суровым, обветренным лицом и автоматом наперевес. Он подозрительно уставился на нас, висящих вниз головой, потом перевёл взгляд на Хорхе.

— Эй, Хорхе, — окликнул он, и голос его прозвучал грубо, настороженно. — Что здесь происходит? Я слышал крики. Какие-то проблемы?

Хорхе мгновенно изменился в лице. Напряжённое, задумчивое выражение, с которым он нас допрашивал, сменилось привычной, лёгкой, ничего не значащей улыбкой. Улыбкой человека, который умеет быть разным.

— Всё в порядке, — отмахнулся он небрежно. — Всё под контролем. Мы просто знакомимся с нашими новыми друзьями. Обмениваемся любезностями. Уже почти закончили.

Амбал подозрительно посмотрел на нас, задержал взгляд на Томасе, потом на мне, но спорить не стал. Коротко кивнул, бросил последний взгляд на нашу группу и скрылся в темноте так же бесшумно, как появился.

Хорхе проводил его взглядом, подождал, пока шаги затихнут окончательно. Потом снова повернулся к нам. Подошёл к рычагу — близко, почти вплотную, но нажимать на него не стал. Просто стоял, задумчиво разглядывая нас, будто решая сложную задачу.

— Эй! — крикнул Томас, видя, что он собирается уходить. — Стойте! Вы не поможете нам? Вы отпустите нас? Мы сказали всё, что знали. Мы выполнили ваше условие!

Хорхе усмехнулся. Медленно, очень медленно подошёл ближе, насколько позволяла безопасность — так, чтобы мы могли видеть его лицо, видеть его глаза. Посмотрел Томасу прямо в глаза. Долго, не мигая.

— Не бойся, эрмано, — сказал он тихо, почти ласково. Голос его звучал как мурлыканье сытого кота. — Мы обязательно вернём вас туда, где ваше место. Обязательно. — Он похлопал ладонью по рычагу, от которого зависели наши жизни. — А пока... отдыхайте. Наслаждайтесь видом. Такая перспектива не каждый день выпадает. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнула откровенная насмешка. — И пожалуйста, не уходите, ладно? Мы ещё не закончили.

Он рассмеялся — коротко, каркающе, неприятно. Этот смех эхом разнёсся под сводами, отразился от стен, вернулся к нам многократно усиленный.

Потом он развернулся и ушёл в темноту, откуда пришёл. Его шаги затихли так же быстро, как появились.

Мы остались одни.

Вися вниз головой над пятидесятиметровой пропастью. С пульсирующей в висках кровью. С болью в лодыжках. С чувством полной беспомощности и неизвестности.

— Ну и что теперь? — мрачно спросил Минхо, когда тишина стала совсем невыносимой. Его голос звучал устало, без обычного сарказма.

Никто ему не ответил.

Потому что ответа не было. Ни у кого.