Без ориентира

Ночь

Мы снова нашли укрытие. Очередные развалины, очередная бетонная коробка, каких мы видели уже десятки за эти дни. Это здание когда-то было чьим-то домом, может даже уютным — сейчас от него остались только стены, наполовину засыпанные песком, проваленная крыша, сквозь которую было видно звёздное небо, и зияющие дыры вместо окон. Но здесь было относительно сухо. Здесь не дул этот проклятый ветер, который днём и ночью швырял в лицо колючий песок. И здесь можно было развести костёр.

Крошечный, почти незаметный со стороны, сложенный из обломков старой мебели и сухих веток, которые чудом нашлись в углу. Но он давал тепло. И свет. И иллюзию безопасности.

Мы сидели вокруг этого костра тесным кольцом, прижавшись друг к другу. Восемь человек. Нет. Я пересчитала, тупо водя глазами по лицам. Томас, Тереза, Минхо, Ньют, Фрайпан, Арис, Уинстон… Стоп.

Уинстона больше не было.

Эта мысль упала в сознание, как камень в стоячую воду. Тяжёлая, холодная, неоспоримая. Уинстона нет. Он остался там, в пустыне. С пистолетом в руке. С чёрными прожилками, пожирающими его изнутри. С последним «спасибо», адресованным Ньюту.

Мы молчали.

Огонь костра словно понимал наше состояние. Он не трещал громко, не стрелял искрами, не метался бешено. Он горел ровно, спокойно, тёплым, почти ласковым пламенем. Его языки плясали, отбрасывая причудливые тени на стены, создавая иллюзию уюта. Иллюзию безопасности. Иллюзию того, что всё хорошо.

Иллюзию дома.

Я смотрела на огонь и думала о Глэйде. Иронично. Я так отчаянно рвалась оттуда, так мечтала вырваться за эти проклятые стены, увидеть мир, найти ответы, понять, кто я и откуда. А теперь, сидя в этой бетонной коробке посреди бескрайней пустыни, с людьми, которые стали мне семьёй, я думала именно о Глэйде.

О его зелёной траве, такой мягкой после каменных плит Лабиринта. О деревянных хижинах, пахнущих смолой и свежеструганым деревом. О костре по вечерам, вокруг которого собирались все — и друзья, и враги, и просто те, кто оказался рядом. О смехе Фрайпана у котла, когда он в очередной раз пересаливал похлёбку. О ворчании Галли, который вечно был всем недоволен, но в трудную минуту всегда оказывался рядом. О спокойной, мудрой улыбке Альби, который знал больше, чем говорил, и говорил ровно столько, сколько нужно.

О доме. Которого больше нет.

Мои мысли прервал тихий голос Ньюта. Он сидел рядом со мной — так близко, что я чувствовала тепло его тела даже сквозь одежду, — и смотрел в огонь. Его лицо в пляшущем свете казалось высеченным из камня, но я знала его достаточно хорошо, чтобы видеть ту боль, которую он прятал глубоко внутри.

— Я думал, у нас иммунитет, — сказал он негромко, ни к кому конкретно не обращаясь. Просто мысль, сорвавшаяся с губ.

Тереза, сидевшая напротив, подняла голову. Её лицо в свете костра казалось ещё более бледным, измождённым, чем обычно. Тёмные круги под глазами стали почти чёрными, губы потрескались.

— Не у всех, — ответила она тихо. — Похоже, не у всех. Иммунитет — это не гарантия. Это просто… шанс. А у некоторых он может быть неполным. Или вирус мутирует. Я не знаю точно. WICKED не делилась со мной всеми данными.

Ньют помолчал, переваривая эту мысль. Потом посмотрел на свои руки, сжатые в кулаки. Костяшки побелели от напряжения.
— Если заразился Уинстон… — начал он, и голос его дрогнул. — То и мы можем. Любой из нас. В любой момент. Достаточно одной царапины. Одного укуса. Одной капли их крови.

Это была правда. Горькая, страшная, невыносимая правда, которую мы все осознавали, но боялись произнести вслух. Она висела в воздухе, густая и липкая, как смола.

Фрайпан, сидевший чуть поодаль и машинально ковырявший палкой в песке, вдруг заговорил. Его голос звучал глухо, надломленно, не похоже на того весёлого, вечно жующего парня, которого мы знали.

— Никогда не думал, что скажу это, — он помолчал, собираясь с мыслями. — Но я скучаю по Глэйду. По-настоящему скучаю. — Он поднял глаза, и в них блестели слёзы, которые он не пытался скрыть. — Там было… проще. Страшно, конечно, до усрачки страшно, но… понятно. Мы знали правила. Знали, что можно, что нельзя. Знали, что если не высовываться, делать свою работу и не лезть в Лабиринт после заката — есть шанс прожить ещё один день. А здесь… Здесь я вообще ничего не понимаю. Эти шизы, этот песок, эти люди, которые то спасают, то убивают… Я устал, ребят. Просто устал.

Он не договорил. Да и не нужно было. Мы все понимали. Каждый из нас чувствовал то же самое.

Я посмотрела на Ньюта. Он поймал мой взгляд и чуть заметно кивнул. Мы были вместе. Это единственное, что имело значение.

---

Следующий день

Жара.

Бесконечная, выматывающая, беспощадная жара. Солнце висело в зените, как раскалённый добела глаз какого-то чудовищного бога, и палило нещадно, выжигая всё живое. Воздух дрожал и плавился, создавая миражи, в которых мерещились озёра, зелёные оазисы, тенистые рощи — и всё это исчезало при приближении, оставляя только песок, песок, бесконечный песок.

Воды не осталось совсем. Последние капли мы выпили ещё на рассвете, разделив поровну на всех. Драгоценная влага, которая не утолила жажду, а только чуть смочила пересохшее горло.

Горло... Оно превратилось в наждачную бумагу. Язык распух и не помещался во рту. Губы потрескались до крови, и кровь тут же запекалась на солнце чёрной коркой. Кожа горела, несмотря на то что мы закутались во всё, что могли, оставив открытыми только глаза.

Но мы продолжали идти.

Время перестало ощущаться. Минуты сливались с часами, часы с вечностью. Мы просто переставляли ноги, механически, на автомате, как заводные куклы, подгоняемые одной лишь мыслью: надо идти. Останавливаться нельзя. Смертельно нельзя.

Горы на горизонте всё ещё были далеко. Очень далеко. Казалось, они не приближаются ни на метр, сколько бы мы ни шли. Они дразнили нас, манили, обещали спасение — и оставались недосягаемыми.

---

Снова ночь

Мы спали прямо на песке, без всякого укрытия. Камни, за которыми можно было спрятаться от ветра, закончились ещё днём. Вокруг была только бескрайняя пустыня, уходящая во тьму, сливающаяся с чёрным небом на горизонте.

Небо было усыпано звёздами. Миллиарды, миллиарды ярких точек, таких красивых, таких далёких, таких равнодушных к нашей маленькой, жалкой трагедии. Где-то там, в этой бесконечности, maybe есть планеты, где нет войны, нет вируса, нет шизов, нет Порока. Где люди просто живут. Спят в мягких кроватях, пьют чистую воду, не боясь, что завтра умрут.

Я провалилась в тяжёлый, без сновидений сон прямо на песке. Моим единственным убежищем было тепло Ньюта. Я прижалась к нему, уткнулась лицом в его плечо, чувствуя его дыхание, его heartbeat, его жизнь. Это было единственное, что спасало от ледяного холода пустынной ночи.

— Ребят?.. РЕБЯТ!

Голос Томаса ворвался в моё сознание, как сирена воздушной тревоги. Резкий, пронзительный, полный какого-то нового, незнакомого чувства.

Я дёрнулась, не понимая, где я, что происходит, почему меня вырывают из спасительного забытья. Ньют, спавший рядом, уже проснулся — его тренированное тело реагировало на опасность быстрее, чем мозг успевал осознать. Он тряс меня за плечо, выводя из оцепенения.

— Нелли, вставай! — его голос был взволнованным, но в нём звучало что-то новое. Что-то, чего я не слышала уже давно. Может, никогда не слышала.

Надежда.

Я села, с трудом разлепляя слипающиеся глаза, и посмотрела туда, куда указывал Томас. Туда, где за его спиной разгорался свет.

Вдалеке, на самом горизонте, там, где небо встречалось с землёй, горели огни. Не одна-две лампочки — множество огней. Тёплый, жёлтый, живой свет, льющийся из окон каких-то строений. Там были люди. Там была жизнь. Настоящая, не выдуманная, не иллюзорная жизнь.

— Там свет! — Томас не мог стоять на месте. Он метался по песку, как заведённый, то вглядываясь вдаль, то оборачиваясь к нам. Его глаза горели безумным огнём. — Там люди есть! Понимаете? Люди! Настоящие люди! Не Порок, не Дженсон, не Кроуфорд — просто люди!

Мы все смотрели на эти огни. И в груди, там, где уже давно поселилась только пустота и усталость, зарождалось что-то тёплое. Маленький, робкий росток. Надежда. Самая опасная, самая прекрасная и самая жестокая из всех эмоций.

— Надо идти, — сказал Минхо, вставая и отряхиваясь от песка. Его голос звучал хрипло, но в нём появилась та самая решимость, которая делала его лучшим бегуном Глэйда. — Чего ждём? Пока они уйдут?

— Давайте, бежим! — Томас уже рванул вперёд, готовый преодолеть это расстояние на одном дыхании.

Но вдруг он остановился. Замер на месте, как вкопанный, и уставился куда-то за наши спины. Его лицо, только что сиявшее надеждой, мгновенно побледнело.

— Подождите… — выдохнул он.

Мы проследили за его взглядом и похолодели.

Сзади, со стороны пустыни, откуда мы пришли, приближалась странная туча. Она не была похожа на обычные облака — серые, пушистые, безобидные. Эта туча клубилась, переливалась, жила своей собственной, чудовищной жизнью. И в ней то и дело вспыхивали ослепительно-белые, слепящие разряды.

Молнии. Одна за другой, без остановки. Они били в землю, оставляя после себя дымящиеся воронки. И туча двигалась прямо на нас. Быстро. Неумолимо.

— БЕЖИМ! — заорал Томас, и его крик вырвал нас из оцепенения.

Мы сорвались с места.

Мы бежали со всех ног, на пределе человеческих возможностей. Ноги увязали в песке, но адреналин, этот вечный спутник нашей жизни, снова ударил в голову, заглушая усталость, жажду, боль. Он заставлял мышцы работать, когда они уже давно должны были отказать.

Ньют крепко держал меня за руку — я всё ещё не до конца очнулась ото сна, ноги заплетались, путались в песке, но он тащил меня вперёд, не давая упасть. Его хватка была железной, и я знала — он не отпустит меня. Ни за что.

Свет вдалеке становился всё ближе. Мы уже видели очертания каких-то построек — не разрушенных, не полуразвалившихся, а целых, с огнями в окнах. Видели движение — люди ходили там, занимались своими делами, не подозревая, что за ними наблюдают. Спасение было так близко. Рукой подать.

И вдруг Минхо, бежавший чуть позади и справа, споткнулся. Его нога попала в какую-то яму, скрытую песком, он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и упал. Покатился по песку.

И в ту же секунду ослепительно-белая молния ударила прямо в него.

Я не успела зажмуриться. Свет был такой силы, что на мгновение я ослепла. Разряд был такой мощи, что воздух вокруг нас ионизировался, волосы встали дыбом, по коже побежали электрические мурашки. Ударная волна отбросила нас всех в стороны, как тряпичных кукол. Я кубарем покатилась по песку, больно ударилась плечом о какой-то камень, и замерла, оглушённая.

В ушах зазвенело так, что я оглохла на несколько секунд. Мир превратился в немое кино — я видела, как Томас с криком открывает рот, как Ньют поднимается, шатаясь, как Тереза ползёт к Минхо.

— Минхо! — заорал Томас, и его голос прорвался сквозь звон, сначала далёкий, как из-под воды, потом всё ближе, ближе.

Мы все бросились к нему.

Минхо лежал на песке, неестественно выгнувшись. Его тело выгнуло дугой, руки и ноги раскинуты в стороны. Он был без сознания. От его одежды шёл лёгкий дым, пахло палёным, озоном и чем-то ещё, сладковато-тошнотворным.

— Он дышит? — спросил кто-то панически. Кажется, Фрайпан.

Я упала на колени рядом с ним, отодвинув Томаса, и прижалась ухом к груди. Сердце. Оно билось. Слабо, с перебоями, как заглохший мотор, который никак не может завестись, но билось.

— Он жив! — крикнула я, и в моём голосе звенело такое облегчение, что я сама себе удивилась. — Жив! Тащите его внутрь! Быстро, пока эта хрень снова не ударила!

Мы затащили Минхо в ближайшее строение — какое-то полуразрушенное здание с распахнутыми настежь дверями, которые, казалось, приглашали войти. Внутри было темно, хоть глаз выколи — свет сюда не проникал, и тьма была абсолютной, осязаемой.

Ньют нащупал в своём рюкзаке фонарик — один из тех, что мы нашли в торговом центре. Щелчок — и луч света разрезал тьму, выхватывая из неё куски стен, обломки мебели, наш маленький, перепуганный отряд.

Я принялась осматривать Минхо. Руки делали это сами, на автомате, повторяя движения, отточенные годами в лазарете Глэйда. Пульс слабый, нитевидный, но есть. Дыхание прерывистое, поверхностное, но есть. Зрачки — я посветила фонариком — реагируют на свет. Чудо. Настоящее, невероятное, невозможное чудо.

— Минхо! — я похлопала его по щекам, сначала легко, потом сильнее. — Минхо, очнись! Давай, открывай глаза! Ты что, решил отдохнуть в самый неподходящий момент?

И вдруг он открыл глаза.

Мутные, непонимающие, с расширенными зрачками, но открыл. Он смотрел на нас, столпившихся вокруг, и, кажется, искренне не понимал, что происходит и почему все на него так уставились.

— Вы чего? — спросил он хрипло, с трудом ворочая языком. Голос звучал так, будто он только что проснулся после долгого и крепкого сна.

Томас, стоявший на коленях рядом со мной, выдохнул с таким облегчением, что, казалось, готов был разрыдаться. Его лицо, только что искажённое ужасом, расслабилось, и он даже улыбнулся — нервно, криво, но улыбнулся.

— В тебя молния попала, чувак! — выпалил он. — Прямое попадание! Ты что, не чувствуешь? Ты горишь?

Минхо поморгал, переваривая информацию. Потом медленно поднёс руку к лицу, осмотрел её, пошевелил пальцами. Провёл по дымящейся одежде. И на его лице появилась та самая кривая, совершенно неадекватная ситуации улыбка, которую мы так любили.

— Мм… круто, — выдохнул он.

И мы рассмеялись.

Нервно, истерически, не веря своему счастью. Фрайпан хлопнул Минхо по плечу — тот поморщился, но улыбнулся ещё шире. Арис покачал головой, но в уголках его губ дрожала улыбка. Даже Тереза, вечно серьёзная и замкнутая, не сдержала усмешки.

Этот его пофигизм в такой момент был настолько нелеп, настолько прекрасен, что разрядил обстановку лучше любого успокоительного. Мы смеялись, и смех этот был лучшим лекарством от всего — от страха, от усталости, от отчаяния.

— Что за запах? — вдруг спросила Тереза, и смех мгновенно стих.

Она стояла чуть поодаль, отделившись от нашей группы, и вглядывалась в темноту, туда, куда не доставал свет нашего единственного фонарика. Её голос звучал напряжённо, настороженно.

Мы принюхались. Действительно. Какой-то странный, тяжёлый, животный запах. Запах немытого зверя, старой крови, гнили и опасности. Он исходил из темноты, и с каждой секундой становился всё сильнее.

— Тереза, отойди оттуда, — тихо сказал Томас, медленно поднимаясь на ноги.

Но было поздно.

Из темноты, с быстротой молнии, на неё бросилась тень.

— Тереза! — заорал Томас.

Тереза вскрикнула, упала на пол, инстинктивно закрывая голову руками, и отползла к нам, к спасительному кругу света. Тварь, бросившаяся на неё, замерла на самой границе тьмы и света.

Шиз.

Один из тех, от кого мы бежали все эти дни. Серый, тощий, с длинными, неестественно вывернутыми конечностями, с пустыми, чёрными глазами и оскаленной пастью, полной острых, как иглы, зубов. Он стоял в двух метрах от нас, дёргался, рычал, скалился, тянул к нам свои когтистые лапы.

Но не двигался дальше.

Я присмотрелась и похолодела. На его шее был толстый металлический ошейник. Ржавый, грубый, но очень прочный. А от ошейника тянулась цепь. Тяжёлая, с крупными звеньями, прикреплённая к стене массивным болтом.

— Он на цепи… — выдохнула я, не веря своим глазам.

— Мы не одни, — тихо сказал Арис. Его голос звучал ровно, но я чувствовала, как он напряжён. — Здесь кто-то есть.

Мы зажгли ещё два фонарика, которые нашлись в рюкзаках, осветили пространство вокруг. И то, что мы увидели, заставило кровь застыть в жилах.

Спереди. Справа. Слева. Они были повсюду.

Шизы. Десятки шизов. Я попыталась сосчитать — сбилась после двадцати. Они стояли в темноте, в разных позах, некоторые сидели, некоторые ходили по кругу, насколько позволяла цепь. Они рычали, скалились, тянули к нам свои лапы. Их глаза горели в темноте голодным, безумным огнём.

Но ни один не мог двинуться с места. Все были на цепях. Кто-то держал их здесь, как сторожевых псов.

Мы прижались друг к другу, спинами, образовав маленький, отчаянный круг. Семь человек против армии чудовищ. Семь человек в полной темноте, с тремя фонариками и парой пистолетов, в которых оставалось по нескольку патронов.

— Томас… — прошептал Фрайпан, и в его голосе звенела паника. — Томас, что нам делать?

— Тихо, — цыкнул Томас. — Не двигайтесь. Не делайте резких движений.

Мы стояли, затаив дыхание, слушая, как рычат шизы, как звенят их цепи, как бьются наши собственные сердца. Казалось, прошла вечность.

И вдруг, ослепительно ярко, вспыхнул свет в соседней комнате. Мощный, электрический свет, заливший всё пространство, разогнавший тьму, заставивший нас зажмуриться.

Когда глаза привыкли, мы увидели в проёме фигуру. Силуэт на фоне света. Человек.

Невозможно было понять, мужчина это или женщина — глубокий капюшон скрывал лицо, одежда была мешковатой, бесформенной, скрывающей фигуру. Но человек стоял там, прямо посреди этих чудовищ, и, казалось, совсем их не боялся. Шизы при его появлении замерли, притихли, даже рычать перестали.

Фигура сделала шаг вперёд, в полосу света. Капюшон откинулся, открывая лицо. Девушка. Молодая, с короткими тёмными волосами, с умными, настороженными глазами. Одета в потрёпанную, но крепкую одежду, на поясе — нож и ещё какое-то оружие.

Голос, который раздался, был спокойным, уверенным, чуть насмешливым.

— Это наши сторожевые псы, — сказала она, обводя рукой замерших шизов. — Не бойтесь. Они не тронут вас без команды. Дрессированные, можно сказать.

Я смотрела на эту девушку и не знала, радоваться нам или бояться ещё больше. Кто она? Что это за место? Почему здесь держат шизов на цепях, как собак? И главное — друг она нам или враг?

Но одно я знала точно. Мы нашли людей. Других людей, не из Порока. И от того, как пройдёт эта встреча, зависит наша жизнь.