Глава 19
Мы не заметили, как уснули вчера. Помню только обрывки разговоров в темноте, приглушённые голоса, которые обсуждали, что делать дальше. Тишина нашего убежища под развалинами была обманчивой — она не приносила покоя, только давила на уши после всего пережитого.
Кто-то — кажется, Томас — говорил о человеке, которого называли «Правая рука». Я слышала это имя краем уха, сквозь дрёму, которая уже наваливалась на меня. Легенда, слух, может быть, последняя надежда для таких, как мы. Говорили, что он спасает иммунных, тех, кто выжил после Вспышки, и отвозит их в какое-то место… райское, безопасное, далёкое отсюда, где нет Порока, нет шизов, нет вечного страха. Звучало как сказка. Как та самая «новая жизнь», которой нас кормили в Укрытии. Но когда у тебя нет ничего, кроме друг друга, даже сказка становится целью. Единственной зацепкой за существование.
Я проваливалась в сон под этот тихий разговор, чувствуя рядом тепло Ньюта, его ровное дыхание, и думала: может, хоть там мы найдём покой.
---
Я просыпалась ото сна медленно, словно выныривала из глубокой, тёмной воды. Сознание возвращалось толчками, нехотя, цепляясь за остатки сновидений, которые тут же таяли, не оставляя следа. Сначала — звуки. Чей-то голос, резкие хлопки, шум, скрип. Потом — свет, тусклый и серый, пробивающийся сквозь трещины и щели в нашем укрытии. Я сонно моргала, пытаясь сфокусироваться, понять, где я и что происходит. Тело ломило, каждую мышцу, каждый сустав — сказались вчерашний бег, падения, адреналин.
Томас стоял у входа в нашу щель, у самого края бетонной плиты, и отгонял ворона. Большая чёрная птица с блестящими, умными глазами нагло топталась неподалёку, выискивая поживу в мусоре и песке. Томас кидал в неё камешки, шипел, размахивал руками, как пугало. Ворон нехотя отлетел, уселся на обломок стены, наклонил голову и уставился на нас чёрным, немигающим глазом. Казалось, он ждёт. Ждёт, когда мы ослабеем настолько, что станем его добычей.
Ньют, лежавший рядом со мной в этой тесной щели, сонно пошевелился. Мы так и уснули вчера — в обнимку, прижавшись друг к другу, спасаясь от холода и страха. Я почувствовала, как его голова тяжело опустилась мне на плечо, как он трётся щекой о мою куртку, пытаясь окончательно проснуться, но тело отказывалось подчиняться. Всем было тяжело. Вчерашний день выжал из нас все соки до последней капли, оставив пустую оболочку.
— Они ушли? — спросил он тихо, хрипло со сна, и тут же зевнул, прикрывая рот ладонью. Глаза его всё ещё слипались.
— Да, — отозвался Томас, возвращаясь к нам. Он выглядел не лучше нас — осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, но в его взгляде горела та самая решимость, которая вела нас вперёд. — Пока что мы в безопасности. Но пора уходить. Здесь нельзя оставаться. Собирайтесь.
Мы сонно, словно сомнамбулы, поднимались, собирали свои нехитрые пожитки, натягивали рюкзаки, проверяли оружие. Движения были замедленными, механическими. Организм требовал отдыха, но инстинкт выживания гнал вперёд.
Я обратила внимание на Уинстона. Он сидел, прислонившись к стене, бледный, как мел, с каплями пота на лбу, которые стекали по вискам, несмотря на утреннюю прохладу. Рана на животе, перевязанная наспех вчера, явно давала о себе знать. Повязка пропиталась кровью и сукровицей, вокруг неё расползались тёмные, зловещие пятна. Он дышал тяжело, с хрипом.
Фрайпан, заметивший мой встревоженный взгляд, подошёл к Уинстону, протянул ему руку. Фрай всегда был самым добрым из нас, самым человечным, несмотря на всю жестокость этого мира.
— Ты как, дружище? — спросил он мягко, почти нежно, помогая Уинстону встать. Тот опёрся на него, благодарно кивнул, но по его лицу, по тому, как он закусил губу, сдерживая стон, было видно — ему очень плохо. Очень.
Мы выбрались наружу. И только сейчас, при дневном свете, смогли по-настоящему увидеть, куда попали.
Город.
Мёртвый, пустой, засыпанный песком. Дома стояли разрушенные, с пустыми глазницами окон, с обвалившимися крышами, с зияющими дырами в стенах, сквозь которые просвечивало серое небо. Песок засыпал улицы по колено, а местами — по пояс, образуя барханы, на которых кое-где пробивалась чахлая, серая растительность. Везде валялись обломки, ржавые остовы машин, перевёрнутые и брошенные, скелеты автобусов, витрины магазинов, давно разбитые и разграбленные.
Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра. Только песок, камни и бесконечное, равнодушное небо.
Мы шли по разрушенной дороге, пробираясь между обломками, переступая через трещины в асфальте, из которых тоже торчал песок. Солнце палило нещадно, хотя утро только начиналось. Воздух был сухим и горячим, он обжигал горло при каждом вдохе.
— Что произошло с этим городом? — спросил Фрайпан, оглядываясь по сторонам. В его голосе звучал благоговейный ужас. Он никогда не видел ничего подобного. Никто из нас не видел. Лабиринт был искусственным, созданным. Это было реальным. Настоящим.
— Я не знаю, — ответил Ньют, прищурившись от солнца и прикладывая ладонь козырьком ко лбу. — Но видимо, здесь давно никого не было. Годы. Может, десятилетия. Вспышка… она не щадит никого.
— Надеюсь, не весь мир выглядит так, — тихо сказал Арис, и в его голосе впервые за всё время прозвучала такая неподдельная, детская тоска, что у меня сердце сжалось. — Надеюсь, есть места… где можно жить. По-настоящему жить.
Пока они переговаривались, я вдруг остановилась. Сама не знаю почему. Просто что-то внутри меня замерло, насторожилось, как зверь, почуявший опасность. Какой-то древний инстинкт, который уже не раз спасал мне жизнь.
Томас, шедший впереди, почувствовал моё замешательство. Он обернулся и вопросительно посмотрел на меня. В его глазах читалось: «Что случилось?»
— Что? — спросил он одними губами.
Я прислушалась. Замерла, затаив дыхание. Сначала было тихо. Только ветер шелестел песком. А потом — далёкий, нарастающий гул. Низкий, тяжёлый, ритмичный. Он вибрировал где-то в глубине, в костях.
Томас тоже услышал. Его лицо мгновенно напряглось, глаза сузились.
— Ребят… стоп, — сказал он громко, но не крича, поднимая руку вверх. — Стойте все. Замрите.
Мы замерли. Гул становился всё отчётливее. Низкий, тяжёлый, ритмичный — вж-вж-вж-вж. Я узнала этот звук. Вертолёты. Военные вертолёты.
— Быстро! — крикнула я, и мы рванули к ближайшему укрытию — огромной бетонной плите, упавшей под углом, опиравшейся на обломки стены и создававшей под собой узкое, но спасительное пространство.
Мы втиснулись туда все, прижимаясь друг к другу, затаив дыхание. Было тесно, душно, пахло пылью и потом, но никто не жаловался. Восемь человек в одной норе, прижавшиеся друг к другу, как испуганные зверьки.
Вертолёты пронеслись над нами через минуту. Тяжёлые, военные машины с чёрными эмблемами Порока на бортах, с пулемётами, торчащими из открытых люков. Они летели низко, почти над самой землёй, прочёсывая местность, и гул их двигателей был таким мощным, что вибрировал в костях, отдавался в зубах, в черепе, заглушая все мысли. Казалось, они летят прямо на нас, что сейчас нас заметят, окружат, расстреляют.
Но они пролетели мимо. Гул стихал, удалялся, пока не превратился в едва слышный шорох, а потом исчез совсем.
— Они всё время будут искать нас… да? — прошептал Фрайпан, когда мы выползли из-под плиты и отряхивались от песка. В его голосе звучала обречённость.
— Мгм, — только и ответил Томас.
Мы двинулись дальше.
---
Город кончился. Дома поредели, превратились в отдельные развалины, а потом исчезли совсем. Начались песчаные дюны — бескрайнее, выжженное солнцем море песка, уходящее до самого горизонта. Жёлтое, белое, серое — всё смешалось в этом бескрайнем просторе.
Идти стало ещё тяжелее. Ноги увязали в песке по щиколотку, а иногда и глубже, каждый шаг требовал невероятных усилий. Солнце палило всё сильнее, поднимаясь к зениту, воздух дрожал от жары, создавая миражи, в которых мерещились озёра и зелёные оазисы. Пить хотелось невыносимо, но воду мы экономили.
Уинстон шёл с помощью Фрая. Он почти не мог передвигаться самостоятельно, опирался на него, делал несколько шагов и останавливался, тяжело дыша. Рана явно давала осложнения. Я видела это по его лицу, по серому оттенку кожи, по тому, как он закатывал глаза, теряя сознание на ходу.
Забравшись на очередную высокую дюну, откуда открывался вид на многие километры вокруг, Томас остановился и указал рукой вдаль.
— Скорее всего, нам туда, — сказал он, и голос его звучал глухо, без особой уверенности. — В те горы.
На горизонте, едва различимые в дрожащем мареве, виднелись горы. Тёмные, скалистые, с острыми пиками, уходящими в небо. Очень далеко. Безумно далеко. Казалось, до них можно идти недели, если не месяцы.
Мы хотели уже начать спускаться с дюны, как вдруг Уинстон, шедший позади всех, покачнулся, схватился за живот и начал падать.
— Уинстон! — крикнул Минхо, и мы все бросились к нему.
Он лежал на песке, скорчившись, бледный, как полотно, дышащий с трудом, с хрипами и свистом. Я присела рядом, откинула край его куртки, осмотрела повязку. То, что я увидела, заставило меня похолодеть.
Повязка пропиталась кровью и чем-то ещё — тёмным, почти чёрным, зловещим. Вокруг раны расползались уродливые чёрные прожилки, уходящие вверх к груди и вниз к ногам. Кожа вокруг была горячей, воспалённой.
Всё было плохо. Очень плохо. Безнадёжно.
— Надо нести его, — сказала я, и голос мой прозвучал глухо, безжизненно. — Дальше он сам не пойдёт.
Парни быстро соорудили самодельные носилки из курток и палок, которые Минхо нарезал ножом. Уложили Уинстона, который уже почти не приходил в сознание, и потащили дальше.
Жара становилась невыносимой. Песок, казалось, был раскалённым, как сковородка. Воздух обжигал лёгкие. Ветер снова поднялся, бросая в лицо колючие, как иглы, песчинки, забивая глаза, уши, рот.
Мы шли, спотыкаясь, падая, поднимаясь, и снова шли. Часы тянулись бесконечно.
Наконец, впереди показалось какое-то укрытие — навес из обломков бетонной плиты, опирающейся на торчащую из песка стену. Тень. Спасение.
Мы забились под этот навес, решив переждать самый пик жары. Там было тесно, но хотя бы не палило солнце.
Я сидела на камне рядом с Ньютом. Он протянул мне флягу с водой — последнюю, почти пустую, — и я сделала маленький глоток, чувствуя, как живительная влага растекается по пересохшему горлу, как она возвращает к жизни. Я вернула флягу, и Ньют тоже сделал глоток, самый маленький, чтобы оставить другим.
Мы смотрели на Томаса и Терезу, стоявших чуть поодаль, у входа в наше убежище, и о чём-то оживлённо споривших. Они говорили тихо, но жестикуляция была активной, эмоциональной. Тереза что-то доказывала, Томас качал головой.
— Эй, Томас! — крикнула я, потому что сидеть и ждать было невыносимо. Неизвестность хуже любой боли. — Долго ещё?
— Ещё немного! — отозвался он, даже не обернувшись. Но в его голосе мне почудилась какая-то неуверенность, едва уловимая дрожь.
— Не очень убедительно, — тихо заметил Ньют, и я согласно кивнула.
Томас и Тереза продолжали спор. Жестикуляция становилась всё активнее, голоса громче, хотя слов по-прежнему было не разобрать. Тереза выглядела расстроенной, Томас — упрямым.
И вдруг — выстрел.
Оглушительный, резкий, как удар хлыста, он разорвал раскалённый воздух. Звук ударил по ушам, заставил всех вздрогнуть и замереть.
— Томас! Тереза! — заорал Минхо, и мы все, забыв про усталость, бросились к ним, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни и песок.
Минхо уже был там, помогал подняться Томасу и Терезе, которые упали на песок, укрываясь от пули. Они были целы, только перепачканы песком.
— Что случилось?! — заорал Ньют, подбегая.
Фрайпан стоял над Уинстоном. Он был бледен, как сама смерть, руки его тряслись. В правой руке он сжимал пистолет.
— Уинстон… — выдохнул Фрай, и голос его сорвался. — Он выхватил пистолет и хотел… — он не договорил, только мотнул головой в сторону. — Я успел забрать. Я успел.
Мы подбежали ближе.
Уинстон лежал на песке, и вид его был ужасен. Глаза закатились, остались только белки, изо рта текла тёмная, почти чёрная жидкость, смешанная с кровью. Тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Чёрные прожилки расползлись по шее, подбородку, поднимались к вискам.
— Прошу… — прохрипел он, с трудом ворочая языком, который, казалось, распух и не помещался во рту. Каждое слово давалось ему с нечеловеческим усилием. — Пожалуйста… ребят… убейте меня! — он закашлялся, выплёвывая чёрную слизь, захлебываясь ею. — Я не хочу… не хочу становиться той тварью! Не хочу! Лучше… лучше так… чем…
Он не договорил. Снова зашёлся кашлем.
Я смотрела на это, и руки мои снова начали трястись. Мелко, противно, бесконтрольно. Мысли лихорадочно метались в голове, ища выход, решение, спасение, зацепку. Но его не было. Совсем не было. Всё, что я знала, все мои навыки лекаря, все травы и отвары — всё было бессильно против этого. Я снова стояла и смотрела, как человек умирает у меня на глазах, и ничего не могла сделать. Совсем ничего.
Все стояли молча. Тишина была тяжёлой, как бетонная плита, давящей, невыносимой. Выбор, который стоял перед нами, был прост и чудовищен одновременно. Либо он умрёт сейчас, от пули, быстро и, насколько это возможно, безболезненно. Либо станет одной из тех тварей, от которых мы бежали, потеряет себя, своё лицо, свою душу. И будет мучиться вечно. Охотиться на таких же, как мы.
Ньют шагнул вперёд. Я видела, как трудно ему даётся этот шаг, как дрожат его ноги, как побелели костяшки сжатых кулаков. Он смотрел на Уинстона, и в его глазах было столько боли, столько сострадания, столько любви к этому умирающему парню, что у меня сердце разрывалось на куски.
Он медленно подошёл к Фраю, взял пистолет из его трясущихся рук. Потом опустился на колени рядом с Уинстоном. Сел рядом с ним, как друг, как брат. Взял его за руку — ту, что была чище, — и сжал.
Уинстон с трудом повернул голову, посмотрел на него. Его лицо, искажённое болью и предсмертной агонией, на миг стало спокойным. В глазах мелькнуло что-то человеческое — благодарность, облегчение.
— Спасибо, Ньют… — прошептал он, едва шевеля губами. — Спасибо тебе…
Ньют ничего не сказал. Он просто протянул ему пистолет. Вложил в дрожащие, слабеющие пальцы, помог сжать рукоятку. Потом медленно поднялся. Отступил назад. И отвернулся.
— Пошли, — сказал он тихо, но так, что услышали все. — Собираем вещи. Уходим.
Мы начали отходить. Медленно, неловко, спотыкаясь. Кто-то подхватил рюкзаки, кто-то просто побрёл, не глядя под ноги. Я не могла пошевелиться. Стояла, как вкопанная, и смотрела на Уинстона, на его руку с пистолетом, направленным куда-то в сторону.
Ньют взял меня за руку. Его ладонь была холодной и дрожала. Он не сказал ни слова. Просто сжал мои пальцы и буквально увёл прочь, заставляя ноги двигаться.
Мы шли. Медленно, тяжело, отдаляясь от того места. Я считала шаги. Один, два, три, четыре, пять…
Когда мы отошли уже достаточно далеко, когда фигура Уинстона стала маленькой точкой на песке, сзади раздался выстрел.
Все остановились.
Никто не обернулся.
Я сжала руку Ньюта так сильно, что, наверное, оставила синяки. Слёзы душили меня, жгли глаза, но я не позволяла им пролиться. Только сжимала его пальцы, чувствовала ответное пожатие и смотрела вперёд, на бесконечные пески, на далёкие горы, которые, казалось, никогда не станут ближе.
Мы снова потеряли одного из нас.
Цена выживания. Она была чудовищной. Но мы платили. Снова и снова. И будем платить, пока не доберёмся до места, где этот кошмар закончится. Или пока не умрём.