Без ориентира

Передо мной был туман. Густой, белый, бесформенный, он заполнял всё пространство сознания, не оставляя места ни для мыслей, ни для чувств. Я плыла в этой белизне, потеряв ощущение времени и собственного тела. Сколько это длилось? Минуты? Часы? Годы?

А потом из ниоткуда начала проступать фигура. Сначала — лишь размытый силуэт, колеблющийся на грани видимости. Затем — чётче. Девушка. Молодая, с тёмными волосами, гладко зачёсанными назад и собранными в строгий, тугой пучок, какие носят хирурги. На ней была медицинская форма — такие же белые штаны и куртка, как у персонала, который забирал нас из Лабиринта, но… другая. Более старая, что ли. Или просто иного покроя. На груди — бейдж, но надписи на нём расплывались, не желая складываться в буквы.

Она смотрела на меня. В упор. И в её глазах стояли слёзы — настоящие, живые, не театральные. Они стекали по её щекам, и она даже не пыталась их вытирать.

— Это ради тебя, — шептала она, и её голос дрожал, срывался, как у человека, который долго сдерживался и наконец не выдержал. — Ты должна понять… всё, что я делаю — всё это ради тебя. Прости, что так поступаю. Прости, что не могу сказать прямо. Прости, Нелли. Прости меня, сестрёнка.

Сестрёнка?

Слово ударило в висок острой, пульсирующей болью. Оно разрывало серую пелену апатии, в которую я была закутана, врезалось в самую суть. Сестра. У меня была сестра? Я вглядывалась в её лицо, жадно, отчаянно, пытаясь поймать знакомые черты — разрез глаз, изгиб бровей, линию скул — чтобы вспомнить, чтобы узнать. Но туман сгущался, фигура таяла, распадалась на пиксели, растворялась в белой мгле, а голос всё звучал, затихая, как эхо в горах: «Прости, сестрёнка… прости… я люблю тебя…»

— ВСТАВАЙ! ДАВАЙ, ПОДЪЁМ! НЕ СПАТЬ!

Рывок был таким резким, что я физически ощутила, как моя душа с хлопком влетает обратно в тело. Чьи-то руки трясли меня за плечи с силой отбойного молотка, голова безвольно мотнулась взад-вперёд. Я распахнула глаза и уткнулась в перекошенное, до неузнаваемости взволнованное лицо Минхо.

За его спиной — серый, бетонный мир, мелькание людей в чёрной форме, гул сотен голосов, сливающийся в сплошной, давящий шум.

— Очнулась? Отлично! Вставай, мать твою, не время разлёживаться! — он уже тянул меня за руку, дёргал, заставляя подняться на ватные, абсолютно неслушающиеся ноги. — Давай, Нелли, шевелись, нам надо держаться вместе!

Я была в апатии. Глубокая, вязкая, всепоглощающая апатия накрыла меня с головой, как тяжёлое, мокрое одеяло. Я не чувствовала ног. Не чувствовала лица. Не чувствовала ничего, кроме этого холодного, гулкого звона в ушах, который начался там, в лаборатории, когда Чак умер у меня на руках. И сквозь этот звон пробивался новый, чужой, разрывающий сознание голос: сестрёнка… сестрёнка… Кто она? Почему я её не помню? Или… не хочу помнить?

Вокруг суетились солдаты. Они подгоняли нас, выстраивали в колонну, тыкали в спины прикладами, выкрикивали команды, которые я не различала — звуки просто пролетали мимо, не задерживаясь в мозгу. Моё тело двигалось на автомате, как заводная кукла, подчиняясь только грубой физической силе толчков. Я смутно осознавала рядом знакомые фигуры: Томас, Тереза, Минхо (только что меня тряс), Фрайпан, Клинт, Уинстон… и Ньют. Он был в паре шагов впереди, его спина — чуть ссутуленная, усталая, но всё ещё прямая — была тем единственным спасительным ориентиром, за который я цеплялась взглядом, чтобы не провалиться обратно в ту белую пустоту.

Нас привели к исполинским бетонным стенам. Они уходили куда-то вверх, в серое, затянутое промышленной дымкой небо, и казались бесконечными. Ворота — массивные, многотонные, похожие на корабельные шлюзы — с лязгом, от которого заложило уши, открылись, пропуская нас внутрь. Мы вошли, как скот на бойню. И с таким же оглушительным лязгом ворота захлопнулись за спиной, отрезая путь обратно, к Лабиринту, к Глэйду, к тому единственному, что мы знали.

Внутри оказалось огромное, ангарного типа пространство. Оно гудело, как растревоженный улей. Сновали люди в униформе, сновали погрузчики с контейнерами, висели таблички с непонятными аббревиатурами, мерно гудели генераторы, пахло соляркой, металлом и чем-то ещё, химическим, стерильным. Всё здесь было чужим. Всё было холодным. Всё было механическим, бездушным, работающим по своим, неведомым нам законам.

Нас было восемь. Я пересчитала, заставив себя сфокусироваться. Семь. Томас, Тереза, Минхо, Ньют, Фрайпан, Уинстон и я. Семь из… скольких? Я не могла сосчитать. Не могла вспомнить лица. Просто шла, как сомнамбула, стараясь не отставать от Ньюта, синхронизируя свой шаркающий шаг с его, будто это было единственное действие, единственный ритуал, который удерживал меня от окончательного падения в ту самую чёрную пропасть, что разверзлась внутри.

К нам подошёл мужчина. Лет сорока, с аккуратной короткой стрижкой, в тёмной, невоенной, но строгой, «гражданской» одежде — тёмно-синяя рубашка, брюки, туфли. На его лице застыла приветливая, располагающая улыбка, но глаза… глаза были холодными, оценивающими, сканирующими. Такими глазами смотрят на новый, только что поступивший в лабораторию материал.

— Как вы, ребята? — спросил он, окидывая нас быстрым, но цепким взглядом. — Простите за эту суматоху. Мы столкнулись с группой заражённых по пути сюда, пришлось срочно менять маршрут и зачищать периметр. Но теперь всё позади. Вы в безопасности.

Томас, как всегда, шагнул вперёд, принимая на себя роль нашего голоса, нашего щита. У него это получалось естественно, будто он всю жизнь только тем и занимался, что говорил от имени других.
— Кто вы? — спросил он прямо, без предисловий.

Мужчина слегка склонил голову, и улыбка его стала чуть шире.
— Меня зовут Дженсон. Можно просто Дженсон. — Он сделал паузу, давая имени осесть в нашем сознании. — Я тот, благодаря кому вы вообще живы. Если бы не мы, вас бы уже растащили по разным лабораториям «Порока» или просто пристрелили на месте как опасных беглецов. А теперь — идёмте за мной. Многое нужно объяснить, и здесь, в проходе, явно не лучшее место.

Мы двинулись за ним через этот гудящий, бесконечный муравейник. Дженсон говорил, не оборачиваясь, чеканя слова, как опытный экскурсовод, заученно и гладко:
— Это место мы называем просто — «Укрытие». Транзитная станция. Перевалочный пункт между тем, что осталось от вашего прошлого, и тем, что может стать вашим будущим. Здесь безопасно. Здесь есть еда, вода, медикаменты, крыша над головой. Здесь вы сможете отдохнуть, прийти в себя, восстановиться. Можно сказать, дом между домами. Временное убежище для тех, кому некуда идти.

Томас перебил его, и в его голосе зазвенело то самое нетерпение, которое мы все так хорошо знали по Глэйду:
— Так. И что теперь? Вы отправите нас домой? У нас есть дом? Что вообще происходит?

Я шла за Ньютом. Шаг в шаг. Его левая нога, моя правая. Ритм. Простой, механический ритм успокаивал. Гипнотизировал. Позволял не думать.

Дженсон хмыкнул, но шага не сбавил.
— Домой? — он на секунду обернулся, и в его холодных глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее сочувствие. Или хорошую его имитацию. — Ребята, от ваших «домов» мало что осталось. Поверьте человеку, который видел, во что превратился мир. Но у нас есть для вас одно место. Убежище. Настоящее, постоянное, защищённое. Там «Порок» вас точно не достанет. Что скажете?

«Порок не достанет». Я вперилась взглядом в его широкую, спокойную спину, и в голове, сквозь вату апатии и звон в ушах, вдруг прорезалась холодная, как лёд, циничная мысль. Чушь. Полная, абсолютная чушь. Если они, эти люди, нашли нас в Лабиринте, загнали в ловушку, наблюдали за каждым нашим шагом через тысячи камер — что им стоит запереть нас снова? В другом «безопасном» месте, под другими замками, с другими номерами на спинах?

Томас, будто кожей почувствовав мой взгляд, на долю секунды обернулся. Наши глаза встретились. И он чуть заметно, едва уловимо качнул головой: пока молчи, не лезь на рожон, доверься мне, я разберусь. Я опустила глаза, уставившись в пол.

Минхо, как всегда, резал правду-матку, не умея и не желая ходить вокруг да около:
— Зачем вам всё это? — спросил он резко, в его голосе звенела привычная дерзость. — С какой стати вы нам помогаете? Что вы с этого поимеете?

— Мир снаружи, парень, в критическом положении, — ответил Дженсон, даже не обернувшись. — Хуже, чем вы можете себе представить. А вы, ребята, — новое поколение. У вас есть то, чего нет у девяноста процентов оставшегося населения. Иммунитет к заражению. Вы — не просто беженцы. Вы — надежда. Наше будущее. И будущее тех, кто ещё может выжить.

Мы подошли к длинному, стерильно-белому коридору с множеством одинаковых дверей по обе стороны. Дженсон приложил пластиковую карточку к считывателю, раздался короткий писк, и одна из дверей открылась, приглашая внутрь.
— Здесь начало вашей новой жизни, — провозгласил он. — Ваши временные апартаменты. Но сперва… — он усмехнулся, и в его усмешке проскользнуло что-то почти человеческое, — давайте-ка смоем этот запах приключений? Душ, чистая одежда. А потом поговорим подробнее.

Душ. Я даже не поняла, как оказалась под тугими, обжигающе горячими струями в маленькой, выложенной белым кафелем кабинке. Тело двигалось само, на одних рефлексах. Горячая вода обжигала кожу, стекала по лицу, по плечам, по рукам, смывая многодневную грязь, пыль Лабиринта, въевшийся пот страха… и кровь. Засохшую, тёмную, почти чёрную, въевшуюся в складки ладоней, под ногти, в каждую пору. Кровь Чака.

Я смотрела на свои руки, поднесённые к самому лицу, на розоватые, пенящиеся потоки, уходящие в слив, и в голове бушевал ураган. Мысли сталкивались, разбивались, множились, не давая ни секунды покоя. Сестра. Кто она? Почему я её не помню? Это был сон? Воспоминание? Ложь? Чак. Фигурка в кармане мокрых штанов, которые валяются где-то там. Я не спасла. Я могла, но не спасла. Я врач, мать вашу, и я позволила ребёнку умереть у меня на руках. Порок. Дженсон. Ложь. Кругом ложь. Кому верить? Вообще хоть кому-то? Ньют. Ньют — единственное, что реально. Его рука в моей. Его голос. Он рядом.

Я зажмурилась изо всех сил, подставляя лицо под обжигающие струи, задержала дыхание, пытаясь этим физическим действием заткнуть этот бесконечный, разрывающий хор отчаяния внутри. Не помогло. Совсем. Горячая вода только жгла, не принося облегчения.

После душа — сухие, казённые полотенца, пахнущие хлоркой, и «анализы», как назвал этот этап Дженсон. Нас развели по разным медицинским отсекам, разделили, будто специально, чтобы мы не могли переглядываться, перешёптываться, чувствовать поддержку друг друга.

Я сидела на жёсткой, обитой дерматином кушетке, завёрнутая в слишком чистую, хрустящую простыню, и просто наблюдала. В соседнем отсеке, через прозрачную пластиковую перегородку, я видела Ньюта. Ему в плечо, в дельтовидную мышцу, вкалывали что-то из тонкого, одноразового шприца. Молодая женщина-врач с идеально гладким лицом что-то говорила ему про «витаминный комплекс, необходимый для восстановления после длительного стресса и физического истощения». Ньют поймал мой взгляд сквозь пластик и едва заметно, одними бровями, пожал плечами: выбора нет, делаем, что говорят, пока не поймём, что к чему.

Дальше Минхо. Его заставили бегать на месте по беговой дорожке, облепленного какими-то проводами и датчиками. Приборы пищали, компьютеры чертили графики, люди в белых халатах кивали, что-то записывая в планшеты. Томасу, сидевшему на такой же кушетке, как я, тоже вкололи что-то в вену — я видела, как он поморщился, почувствовав холод иглы, но смолчал, только сжал челюсти.

Тереза сидела неподалёку от меня, на соседней кушетке, отделённая только тонкой занавеской. Я слышала её дыхание. Мы не говорили. Слова застряли где-то глубоко между нами, в той тяжёлой, густой, невысказанной массе, что висела в воздухе с самого её появления.

И вдруг в отсек вошла женщина. Лет пятидесяти, с острым, как скальпель, внимательным взглядом и седыми прядями, густо пересыпавшими тёмные, коротко стриженные волосы. «Доктор Кроуфорд», — почтительно произнёс кто-то из медперсонала, уступая ей дорогу.

Я посмотрела на неё. Просто подняла глаза. И в ту же секунду мою голову будто пронзило раскалённым, ржавым штырём. Боль была такой острой, такой ослепляющей, такой всепоглощающей, что я вскрикнула — коротко, сдавленно, не в силах сдержаться — и схватилась обеими руками за виски, зажмурившись.

И в этой боли пришла вспышка.

Лаборатория. Не та, разрушенная, где мы нашли трупы. Другая. Чистая, стерильная, светлая. Белые стены, белые полы, ряды мониторов. И эта женщина — доктор Кроуфорд, моложе, но уже с тем же острым взглядом — склонившаяся над прозрачной колыбелью. Рядом с ней — та самая девушка из сна. Моя… сестра? Она плакала. Кроуфорд говорила, не оборачиваясь: «Мы делаем это для её же блага. Для её защиты. Ты понимаешь, это единственный выход». А девушка — сестра? — шептала сквозь слёзы: «Она не простит. Она никогда меня не простит».

— Нелли? Нелли, что с тобой? Эй! — голос Ньюта донёсся откуда-то из бесконечного далека, как сквозь многометровую толщу воды.

Ко мне уже бежали. Не Ньют — двое мужчин в белых халатах, с лицами, не выражающими ни эмоций. Чьи-то сильные, холодные руки схватили меня за плечи, прижали к кушетке, не давая двигаться, пока кто-то третий, возникший из ниоткуда, вводил иглу в вену на сгибе моего локтя. Холод. Острая, мгновенная боль укола. И тут же — тепло, растекающееся по венам, сладкое, дурманящее, тягучее. Голова закружилась сильнее, перед глазами поплыли тёмные, расплывчатые пятна, заслоняя реальность.

Доктор Кроуфорд. За всё это время она даже не взглянула в мою сторону. Ни разу. Она прошла мимо моей кушетки, как будто меня здесь не было, как будто мои корчи и крик были просто досадной помехой, шумом, который уберут санитары. Она скользнула за занавеску, за которой сидела Тереза. Я видела сквозь пелену, как сомкнулись белые шторки, скрывая их от нас.

Голова кружилась всё сильнее, увлекая в тёмную, тёплую воронку. Тёмные пятна разрастались, затягивая сознание, гася звуки, стирая реальность. Последнее, что я успела увидеть, прежде чем провалиться в эту пустоту — как двое людей в знакомой чёрной форме с эмблемой «Порока» подходят к Томасу и, взяв его под локти с двух сторон, уверенно и неотвратимо куда-то уводят. Томас успел обернуться на секунду. Наши взгляды встретились сквозь пелену. В его глазах был один-единственный, кристально чистый вопрос. И тревога. Огромная, как этот мир, тревога за всех нас.

А потом — темнота. Абсолютная, всепоглощающая, без снов и видений. Пустота.