Без ориентира

Я потеряла счёт времени. Абсолютно, окончательно, бесповоротно. Здесь, в этом стерильно-белом, бесконечно гудящем лабиринте из одинаковых коридоров и бесчисленных дверей, дни перестали существовать как измеримая величина. Было только расплывчатое «сейчас» и пугающее, неопределённое «потом». Солнце не вставало и не садилось — вместо него под потолком ровно горели лампы дневного света, не давая даже намёка на смену суток.

По моим внутренним ощущениям, по тяжести в каждой клетке тела, по тупой, ноющей боли в затылке, по измотанному до предела сознанию, прошла как минимум неделя. Может, даже больше — я перестала доверять себе. Но настенные часы в столовой, на которые я тупо, не мигая, уставилась, сжимая в руке пластиковый стакан с тёплой, абсолютно безвкусной водой, показывали нечто иное. С момента нашего прибытия сюда минул всего один день.

Один день.

А казалось — целая вечность. Ещё одна жизнь. Или смерть.

Мы сидели за длинным, грязноватым пластиковым столом в общей столовой этого места, которое Дженсон называл «Укрытием». Вокруг сновали люди — кто-то в униформе, с оружием и отстранёнными лицами, кто-то в такой же, как у нас, казённой, безликой одежде, с такими же пустыми или настороженными, как у диких зверей, глазами. Гул голосов, лязг пластиковых подносов, запах дешёвой, переработанной еды — всё это смешивалось в однородный, утомляющий, выматывающий фон, от которого начинала болеть голова, даже если до этого не болела.

Я сидела рядом с Ньютом. Почти вплотную, настолько близко, что наши плечи касались при каждом моём вдохе. Мне физически необходимо было чувствовать его тепло, его присутствие, его спокойное, ровное дыхание, чтобы не провалиться обратно в ту чёрную, ледяную дыру, которая разверзлась внутри меня в тот момент, когда Чак умер у меня на руках. Я боялась, что если потеряю этот контакт, то просто растворюсь, исчезну, перестану существовать.

Мы говорили вполголоса, склонившись друг к другу, создавая свой маленький, интимный, защищённый мирок посреди этого чужого, равнодушного хаоса. Мой голос был тихим, почти безжизненным, но я заставляла себя говорить, потому что молчание было хуже.

— …и она назвала меня сестрой, — рассказывала я, водя пальцем по влажному краю стакана, наблюдая, как капли воды стекают вниз. — Во сне. Или не во сне. Я уже не понимаю. Это было как флешбек, как у Томаса, но… другое. Более личное. Более… болезненное. Она стояла передо мной в какой-то лаборатории, в белом халате, и плакала. Настоящими слезами. И просила прощения. Снова и снова. А потом появилась эта докторша, Кроуфорд, и у меня голова чуть не раскололась от боли. Буквально. Я думала, череп лопнет.

Ньют слушал молча, не перебивая, не задавая лишних вопросов. Его рука под столом слегка касалась моей — запястье к запястью, простое, почти невесомое прикосновение, которое говорило больше, чем любые слова. Он был здесь. Он слушал. Он верил.

— Ты думаешь, это память? Настоящая? — спросил он наконец, и его голос был таким же тихим, как мой.

— Не знаю, — я покачала головой, и это движение отдалось тупой болью в висках. — Но боль была настоящей. И страх. Она боялась. Боялась не за себя — за меня. Или за то, что они со мной делают. Или за то, что она сама со мной делает. Я не понимаю. Но это было реально. Реальнее, чем этот пластиковый стакан.

Ньют ничего не ответил, только чуть сильнее прижался своим запястьем к моему. Этого было достаточно.

Внезапно Минхо, сидевший напротив и машинально, с отсутствующим видом ковырявший вилкой непонятное серое месиво в своей тарелке, резво вскочил, едва не опрокинув стул.
— Томас! — выдохнул он и, бросив вилку прямо в тарелку, рванул к дверям столовой, лавируя между столами и людьми.

Я подняла глаза, заставив себя сфокусироваться на входе. В проёме дверей, отделённый от нас несколькими рядами столов, толпой снующих людей и гулом голосов, стоял Томас. Он выглядел… растерянным. Даже больше — потерянным. Бледный, с тёмными кругами под глазами, с затравленным взглядом, который метался по столовой в поисках кого-то конкретного. Нас.

Минхо уже добрался до него, хлопал по плечу, что-то быстро и взволнованно говорил, а потом, обняв за плечи, повёл к нашему столику, расталкивая локтями зазевавшихся.

Томас плюхнулся на освободившееся место, тяжело дыша, и я сразу заметила то, что кричало громче любых слов: Терезы с ним не было.
— Где она? — спросила я прямо, без предисловий, даже не поздоровавшись. Вопрос повис в воздухе тяжёлым грузом.

— Не знаю, — голос Томаса был глухим, сдавленным. Он провёл дрожащей рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него что-то невидимое. — Нас разлучили сразу после этих «анализов». Сказали, что ей нужно пройти какие-то дополнительные процедуры. Что-то про её особый статус, про то, что она была ближе к WICKED, чем мы. Я не видел её с тех пор. Я вообще не знаю, где она и что с ней.

За соседним столиком, всего в паре метров от нас, сидели несколько парней примерно нашего возраста. Они явно прислушивались к нашему разговору, делая вид, что увлечены своей едой. Один из них, круглолицый, с россыпью веснушек на носу и добрыми, любопытными глазами, наконец не выдержал. Он повернулся к нам всем корпусом, игнорируя приличия.

— Вы новенькие, да? — спросил он с каким-то детским, почти наивным интересом.

Мы переглянулись. Минхо, насторожившись, ответил первым:
— Ага.. А что?

— Просто, — парень махнул рукой на своих соседей, которые при этом понимающе закивали. — Прибыли пару дней назад. Тоже через лифт, тоже всё забыли, тоже лабиринт… у каждого свой, но всё одинаково, да? — Он говорил быстро, возбуждённо, как человек, который давно не говорил с новыми людьми. — А вон тот, — он кивнул в самый дальний, тёмный угол столовой, где за отдельным, маленьким столиком, сгорбившись в три погибели, сидел парень в глубоком капюшоне, почти полностью скрывавшем лицо, — тот уже неделю здесь торчит. Дольше всех из нас, кого я видел. Говорят, из пятого лабиринта. Но он молчун. Ни с кем не общается, ни на кого не смотрит. Просто сидит и ест, и уходит. Странный он.

Я засмотрелась на него дольше, чем следовало. Дольше, чем было безопасно для моего и без того шаткого душевного равновесия. Что-то в его фигуре, в том, как он сидел — бесконечно устало, отстранённо, будто его физическое тело находилось здесь, а душа — где-то далеко, в другом месте, в другом времени, — что-то зацепило моё внимание, царапнуло по нервам. Он был… вымучен? Сломлен? Или просто смирился? Мысли снова понеслись вскачь, обгоняя друг друга: Сколько их ещё? Сколько таких же, как мы, прошли через этот ад в разных вариациях? И для чего всё это? Для какого такого «лекарства»? И что с ними будет дальше?

Парень в капюшоне, будто почувствовав мой пристальный, неотрывный взгляд, медленно, очень медленно, поднял голову. На секунду, на одно короткое мгновение, свет упал на его лицо, и я увидела его — бледное, осунувшееся, с глубокими, как пропасти, тенями под глазами, с заострившимися скулами и плотно сжатыми, бескровными губами. Наши взгляды встретились. И мне стало физически холодно. В его глазах была та же самая пустота, та же бездонная, ледяная пропасть, которую я чувствовала в себе самой. Он смотрел на меня, и я видела в нём своё отражение. Я первая отвернулась, не выдержав этого зеркала.

Разговор за столом переключился на новые темы — кто откуда, кто что помнит, кто что видел в последние дни. Но я слушала вполуха, краем сознания, механически кивая, когда требовалось. Мои мысли снова ушли глубоко внутрь, в тот тёмный, затхлый колодец, где метались обрывки чужих, страшных, невыносимо болезненных воспоминаний, не желающих складываться в цельную картину.

В столовую вошёл Дженсон. Я узнала его по походке — уверенной, плавной, походке человека, который знает, что здесь всё под его контролем. Он был в той же тёмной, гражданской одежде, с той же профессионально-приветливой, ничего не выражающей улыбкой на лице. Он подошёл к группе людей у раздачи, что-то негромко, почти ласково сказал им, и те, послушно закивав, как куклы, начали собираться, оставляя подносы с недоеденной едой.

— …забирают тех, кто едет в новую жизнь, — услышала я громкий шёпот круглолицего парня. Он смотрел на уходящих с каким-то смешанным чувством — благоговейного страха и жадного любопытства.

— Куда? — спросила я, не оборачиваясь, продолжая смотреть на удаляющиеся спины.

— Подальше отсюда. Говорят, на какую-то ферму. Или в поселение. Где нет всего этого ужаса — ни заражённых, ни «Порока», ни войны. Где можно жить нормально. Работать, есть, спать. Как люди.

Нормально. Я почти усмехнулась, но усмешка застряла в горле горьким комом. Что сейчас, в этом мире, значит это слово — «нормально»? Где эта грань, за которой кончается ад и начинается «нормально»? Я проводила взглядом уходящих. Они шли покорно, как овцы на бойню, даже не оглядываясь, даже не прощаясь ни с кем.

И вдруг Томас, сидевший напротив, резво вскочил, опрокинув локтем пластиковый стакан с водой. Жидкость растеклась по столу грязной лужей, но он даже не заметил.
— Тереза! — выдохнул он, и в этом выдохе была такая боль, такая тоска, что у меня сердце сжалось.

Я резко обернулась, проследив за его взглядом. За мутным, армированным металлической сеткой стеклом, в соседнем, параллельном коридоре, мелькнула знакомая, до боли знакомая фигурка. Терезу вели куда-то двое мужчин в чёрной форме. Она шла, опустив голову, не сопротивляясь, не оглядываясь, как те, уходящие в «новую жизнь».

Томас рванул к выходу со скоростью молнии, но у самых дверей его уже перехватили. Двое охранников — горы мышц в чёрной броне, с непроницаемыми, каменными лицами и короткоствольными автоматами наперевес — загородили проход своими телами, как живые стены.
— Назад, — коротко бросил один, даже не повышая голоса. В его тоне не было угрозы. Была констатация факта. Непреодолимого.

— Там моя… там Тереза! — Томас пытался протиснуться, его голос срывался на отчаянный, почти истерический крик. — Куда её ведут? Почему? Я имею право знать!

— Не положено, — так же ровно ответил охранник. — Иди за стол. Всё идёт по плану. Она в безопасности.

— Что значит «в порядке вещей»?! Что за план?! — Томас уже не кричал — он орал, привлекая внимание всей столовой. — Она не вещь! Она человек!

Охранники даже не шелохнулись. Сталь оружия и каменные лица были неумолимы. Они просто стояли, загораживая проход, как бетонные плиты, и ничего не говорили больше. Томас ещё минуту бился о них, как волна о скалу, а потом обмяк, поняв бесполезность попыток, и поплёлся обратно к столу, понурый и сломленный.

Через несколько минут после этого инцидента к нам подошёл другой человек в форме и велел следовать за ним. Нас, под лёгким, но неусыпным конвоем, отвели в жилой блок.

Общага оказалась большой, прямоугольной комнатой с высоким потолком, из которого лился тот же ровный, искусственный свет. Вдоль стен стояли двухъярусные металлические кровати с тонкими, продавленными матрасами и серыми, казёнными одеялами. Между ними — грубо сколоченные тумбочки. В углу — один умывальник на всех, с запотевшим зеркалом над ним. Всё было чисто, стерильно, казённо и абсолютно, до дрожи, бездушно. Всё кричало: «Ты здесь не живёшь. Ты здесь существуешь. Временно».

Минхо, недолго думая, в два прыжка вскарабкался на верхнюю койку у единственного зарешеченного окна.
— Моё, — буркнул он, устраиваясь поудобнее и уставившись в серый потолок.

Уинстон выбрал нижнюю койку рядом и, плюхнувшись на тонкий матрас, довольно, почти по-детски, вздохнул.
— Мне нравится здесь, — сказал он с трогательной, почти пугающей искренностью. — Тихо, чисто, не кусаются. После Лабиринта это просто рай. Честное слово, рай.

Ньют медленно огляделся, его взгляд цепко сканировал каждый угол, каждую щель, каждую деталь. Потом он выбрал койку напротив моей, сел на край, устало, почти обречённо, провёл рукой по лицу, разглаживая несуществующие морщины.
— Да… неплохо, — согласился он, но в его голосе не было и тени той уверенности, что звучала у Уинстона. Была лишь привычная, усталая осторожность.

Я молчала. Абсолютно. Села на свою койку — нижнюю, в самом углу, откуда был виден весь вход, вся комната и малейшее движение у двери. Старая, выученная годами привычка — всегда контролировать вход. Всегда знать, откуда придёт опасность. Я сжалась в комок, обхватив колени руками.

Слишком рано делать выводы. Слишком рано расслабляться. Слишком рано верить в «рай». Что-то во всём этом — в этой стерильной, неестественной чистоте, в этой навязчивой заботе, в этих «добрых» людях из Укрытия, в этих разговорах про «новую жизнь» — скребло внутри острым, неприятным, болезненным чувством. Зуд под кожей, который невозможно унять. Мы для них не люди. Мы никогда не были для них людьми. Мы — материал. Образцы. Иммунные экземпляры в большом, бесчеловечном эксперименте. И Терезу забрали не просто так. Ничего здесь не происходит просто так.

— Что им нужно от Терезы? — спросил Томас, ни к кому конкретно не обращаясь. Он сидел на своей койке, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и смотрел в одну точку на двери, не мигая.

Ньют, уставший до предела, но сохраняющий своё вечное, почти неестественное спокойствие, повернул голову в его сторону.
— Всё, что я знаю об этой девчонке, — сказал он тихо, но твёрдо, — она может постоять за себя. Она сильнее, чем кажется. Сильнее, чем мы думаем. С ней всё будет в порядке.

Я не слышала их. Совсем. Их голоса были просто шумом, далёким, незначительным фоном. Мои мысли ушли глубоко внутрь, в тот тёмный, зловонный колодец, где уже несколько дней метались обрывки чужих, страшных, невыносимо реальных воспоминаний. Сестра. Кто она? Почему я её не помню? Почему память о ней приходит только обрывками, только через боль? И что за эксперимент ставили надо мной, если даже моя собственная сестра в нём участвовала? Доктор Кроуфорд. Она знает. Она точно, мать её, знает всё. И эта боль… она вернётся. Она будет возвращаться снова и снова, пока не убьёт меня или пока я не вспомню всё.

Спать не хотелось. Совершенно. Абсолютно. Несмотря на то, что тело затекло и требовало отдыха, мозг отказывался выключаться. Я лежала на жёсткой подушке, уставившись в серый, бетонный потолок, и прокручивала в голове одно и то же, по бесконечному, замкнутому кругу, как заезженная, порванная плёнка. Флешбеки. Слова. Лицо той девушки. Моей сестры. Её заплаканные глаза. Её дрожащий голос: «Нелли, прости… прости меня, сестрёнка…»

За мутным, зарешеченным окном, сквозь которое ничего не было видно, кроме серой стены напротив, сгущалась темнота. Искусственная, потому что настоящего неба здесь не существовало. Только бетон, сталь и бесконечные лампы дневного света, горящие ровно, безжалостно, не давая даже намёка на ночь или день. Где-то за этими стенами, в таких же бесконечных коридорах, Терезу вели в неизвестность. Где-то в столовой, в тёмном углу, до сих пор сидел тот парень в капюшоне с пустыми, как у покойника, глазами. А у меня в кармане, в сухих, наконец-то чистых, пахнущих стиральным порошком штанах, лежала та самая, грубо вырезанная из дерева фигурка человечка, и её острый, неровный угол больно впивался в бедро при каждом моём движении, настойчиво, неотступно напоминая о том, что я не спасла. Не смогла. Не успела. И это проклятое «не смогла» будет теперь со мной всегда. Каждую секунду. Каждую минуту. Каждый час этой новой, чужой, бессмысленной жизни.