Без ориентира

Ночь в Укрытии ничем не отличалась от дня. Здесь вообще не существовало понятия «ночь» в человеческом, естественном смысле этого слова. Те же лампы дневного света под высоким потолком горели ровно, не мигая, не давая даже намёка на темноту или покой. Тот же ровный, механический, сводящий с ума гул вентиляции, который проникал в каждую щель, в каждый угол, в каждую клетку мозга. То же гнетущее ощущение, что время здесь застыло навечно, застыло в этой стерильной, безжизненной пустоте, и никогда больше не сдвинется с места.

Единственным слабым, почти призрачным намёком на то, что снаружи, за этими бетонными стенами, всё-таки существует какая-то смена дня и ночи, была тишина. Люди в соседних комнатах, в этом бесконечном муравейнике, наконец затихали. Дыхание спящих становилось ровным, глубоким, почти беззвучным. И даже тяжёлые, ритмичные шаги патрулей в коридорах становились реже, тише, словно сама охрана уставала от этой бесконечной, бессмысленной вахты.

Я не спала.

Я лежала на своей жёсткой, продавленной койке, уставившись в серый, бетонный потолок, и прокручивала в голове одно и то же. Бесконечная, изматывающая карусель из обрывков чужой памяти, лица той девушки — моей сестры, её заплаканных глаз, её дрожащего голоса, умоляющего о прощении. Голоса доктора Кроуфорд, холодного и беспристрастного. И деревянной фигурки Чака, которая всё ещё лежала в кармане моих казённых штанов, жгла бедро своим неудобным, острым углом, настойчиво, неотступно напоминая о том, что я не смогла, не успела, не спасла.

Мысли не давали покоя. Они жалили, как растревоженные осы, гоняли по замкнутому кругу, прогоняя даже намёк на сон. Я пыталась дышать глубже, пыталась считать про себя, пыталась представить что-то спокойное — море, которое никогда не видела, лес, которого не помнила, — но ничего не работало. Пустота внутри отзывалась только эхом этих мыслей.

В комнате было темно настолько, насколько это вообще было возможно при этом проклятом искусственном освещении. Кто-то из ребят — кажется, Фрайпан — натянул тонкое казённое одеяло на голову, создавая иллюзию убежища. Кто-то спал, раскинувшись на спине, открыв рот, беззащитный и уязвимый. Минхо на верхней койке тихо, почти по-детски, посапывал во сне, изредка вздрагивая и бормоча что-то неразборчивое. Клинт, на соседней койке, что-то бормотал — не слова, а просто звуки, отголоски кошмаров, что преследовали нас всех.

Ньют… Ньют лежал на своей койке напротив, и я знала, почти физически чувствовала, что он спит. Его дыхание было ровным, спокойным, глубоким — таким, каким оно бывает только у людей, умеющих отключаться полностью, уходя в сон, как в спасительное убежище, даже находясь в самом пекле ада. Я завидовала ему. Завидовала этой способности — отключаться, забываться, не думать. И в то же время, где-то глубоко внутри, я радовалась, что он может отдыхать. Что его измученное тело и душа получают хотя бы这几часов передышки. Ему это нужно было больше, чем мне. Он нёс на себе груз ответственности за всех нас, за каждое наше решение, за каждый наш шаг.

Томас не спал. Я видела его силуэт у умывальника в дальнем углу. Он стоял, опершись обеими руками о холодный край раковины, и смотрел в мутное, запотевшее зеркало, висевшее над ней. Он всматривался в своё отражение так, будто искал там ответы на вопросы, которые не решался задать вслух. Или просто пытался разглядеть в этих знакомых, но чужих чертах хоть что-то, кроме выматывающей, леденящей пустоты в собственных глазах. Вода тихо, едва слышно журчала, тонкой струйкой стекая в сливное отверстие — единственный звук, нарушавший абсолютную тишину комнаты.

Мы сидели в этой полной, гнетущей тишине, разделённые несколькими метрами комнаты, но объединённые одной бессонницей, одной неподъёмной тяжестью на душе, одним грузом потерь и неразгаданных тайн. Я не знала, о чём именно он думает. Но догадывалась. Наверное, о Терезе. О том, куда и зачем её увели. О том, увидят ли они друг друга снова. Я думала о сестре. О той, что звала меня по имени во сне и просила прощения. О той, которую я не помнила, но которая, кажется, занимала огромную часть моей прошлой, стёртой жизни.

И вдруг — звук.

Сначала я подумала, что мне показалось. Что это просто игра моего измотанного до предела сознания, которое уже давно перестало отличать реальность от галлюцинаций, явь от кошмара. Но звук повторился. Тихий, царапающий, отчётливо металлический. Он шёл из-под моей кровати.

Я замерла, превратившись в слух. Сердце, только что бившееся в утомлённом, ровном ритме, пропустило один удар, потом второй, а затем забилось быстро-быстро, как пойманная птица. Томас, видимо, тоже услышал — я увидела краем глаза, как его спина, освещённая тусклым светом из-под двери, напряглась, как струна, как он медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть, повернул голову в мою сторону.

Звук повторился снова. Ближе. Отчётливее. Металлический скрежет, а потом — возня.

А потом — голос. Тихий, приглушённый, едва слышный, но отчётливый шёпот, раздавшийся прямо подо мной, из-под койки:

— Эй! Я внизу…

Я резко села на кровати, едва не вскрикнув от неожиданности. Сердце колотилось где-то в горле. Томас уже бесшумно, как кошка, двигался ко мне, его лицо, искажённое тусклым светом, было напряжённым до предела, готовым к любой опасности, к любой угрозе. Мы вместе, одновременно, наклонились, заглядывая в тёмное пространство под моей койкой.

В узкой полоске света, пробивавшейся из-под двери, мы увидели решётку вентиляции. Квадратное, тёмное отверстие в стене у самого пола. Решётка была сдвинута в сторону, лежала рядом, а из этой чёрной, зияющей дыры на нас смотрело лицо.

Бледное. Осунувшееся до невозможности. С глубокими, как пропасти, тенями под глазами, с заострившимися скулами и плотно сжатыми, бескровными губами. Тот самый парень из столовой. Тот, что сидел в дальнем углу, в капюшоне, с пустыми глазами, ни с кем не разговаривал и казался призраком среди живых. Арис.

— Какого чёрта?.. — выдохнул Томас, но парень, не давая ему договорить, резко приложил палец к своим бледным губам, призывая к абсолютному молчанию.

— Тихо, — прошептал он, и его голос звучал сухо, как шелест старой бумаги, как шорох осенних листьев. — Не будите остальных. Идите за мной. Оба. Там кое-что… вы должны это увидеть. Своими глазами.

Мы переглянулись с Томасом. В его глазах, в этом коротком, мимолётном взгляде, я прочитала всё: недоверие, настороженность, страх перед неизвестностью. Но ещё там было что-то другое. То самое, что горело и во мне. Жгучее, неутолимое любопытство. Жажда узнать правду, какой бы страшной она ни была. Потому что сидеть в неведении, в этой липкой, вязкой неизвестности, было уже невыносимо. Хуже любой боли.

Томас чуть заметно кивнул мне. Я кивнула в ответ. Выбора не было. Или мы узнаем, или сойдём с ума от догадок.

Мы полезли.

Вентиляционная шахта оказалась узкой, как гроб. Металлические стены холодили ладони и колени даже сквозь одежду, воздух был спёртым, тяжёлым, пахло ржавчиной, старой пылью и ещё чем-то неуловимым, химическим, стерильным, от чего першило в горле. Я ползла за Томасом, ориентируясь только на его спину, на его размеренное дыхание и на тихое, едва слышное шуршание Ариса где-то далеко впереди. Справа и слева от основного хода то и дело ответвлялись другие, такие же тёмные, зловещие, уходящие в неизвестность, в самое сердце этого бетонного монстра. Где-то глубоко внизу, под нами, ритмично гудели мощные моторы, работали генераторы. Где-то далеко, за несколькими поворотами, слышались приглушённые голоса — люди говорили о чём-то своём, не подозревая, что прямо над их головами, в этой паутине металлических артерий, ползут трое, жадно ловящих каждый звук.

Лабиринт. Мы снова были в лабиринте. Только теперь не из камня, мха и ловушек, а из металла, тьмы и бесконечных, одинаковых ответвлений.

Сколько мы ползли? Минуту? Пять? Целую вечность? Я окончательно потеряла счёт времени. Каждый метр давался с трудом, ноги затекали, колени ныли от соприкосновения с жёстким металлом, но я заставляла себя двигаться. Наконец Арис, ползущий впереди, остановился. Он замер, прислушиваясь, а затем жестом подозвал нас ближе.

Он сидел на корточках у очередной вентиляционной решётки, точно такой же, как та, через которую мы влезли. Та же ржавая сетка, те же болты по краям. Он прильнул к прутьям, вглядываясь вниз, и его лицо в полумраке казалось маской — застывшей, непроницаемой.

Томас подполз к нему, я следом. Мы заглянули в решётку.

Внизу, метрах в трёх под нами, тянулся длинный, прямой, как стрела, коридор. Он был залит ярким, неестественно белым светом, от которого начинали болеть глаза. Стены, пол, потолок — всё было стерильно-белым, без единого пятнышка, без единой тени. Коридор был абсолютно пуст. Ни людей, ни звуков, ни движения. Только этот давящий, мертвенный свет. В самом конце коридора, метрах в двадцати от того места, где мы находились, виднелась массивная металлическая дверь. Герметичная, как в лабораториях или бункерах. На ней мигал маленький красный огонёк, а рядом, на стене, был закреплён электронный считыватель для карт-ключей.

Томас открыл рот, чтобы что-то спросить, но Арис, не оборачиваясь, резко вскинул руку. Жест был таким отчаянным, таким повелительным, что Томас мгновенно замолчал, зажав себе рот ладонью. Арис приложил палец к губам, призывая нас к абсолютной, гробовой тишине. И вовремя.

Внизу, в этом стерильно-белом коридоре, послышались шаги. Чёткие, ритмичные, цокающие. Женские каблуки. Звук приближался, отскакивал от белых стен, металлическим эхом разносился по пустому пространству.

Из-за поворота, из бокового ответвления коридора, которое мы не могли видеть сверху, вышла она. Доктор Кроуфорд. Всё в том же безупречно белом халате, с той же холодной, застывшей, как посмертная маска, физиономией. Она шла медленно, плавно, как будто не торопясь, и каждый её шаг отдавался у меня в висках глухим, тревожным стуком.

За ней, в нескольких шагах, следовали двое санитаров. Высокие, бесстрастные мужчины в синих медицинских костюмах и марлевых повязках на лицах. Они катили перед собой каталку — стандартную больничную каталку на колёсиках. А на каталке, накрытая белой, слишком чистой, ослепительно белой простынёй, лежало тело. Оно было накрыто с головой, но очертания — плечи, грудная клетка, ноги — безошибочно угадывались под тонкой тканью. Человек. Мёртвый? Живой? Без сознания? Мы не могли знать.

Процессия двигалась медленно, торжественно, неестественно, как похоронная процессия в сумасшедшем доме. Я смотрела на эту белую простыню, и меня била дрожь. Кто там? Один из тех, кого мы видели в столовой? Кто-то из других лабиринтов? Или… или кто-то из наших?

Они остановились у той самой массивной металлической двери в конце коридора. Доктор Кроуфорд, не оборачиваясь, достала из кармана халата белую пластиковую карточку. Она поднесла её к считывателю. Раздался короткий, пронзительный, режущий слух писк. Красный огонёк на двери мигнул и сменился зелёным. Дверь с тихим, пневматическим шипением отъехала в сторону, открывая тёмный, непроглядный проём.

Санитары, не сбавляя шага, вкатили каталку внутрь. Белая простыня последний раз мелькнула в свете ламп и исчезла в темноте. Доктор Кроуфорд вошла следом, даже не оглянувшись. Дверь снова с шипением закрылась, отрезая свет и звук, снова загорелся красный, как глаз дьявола, огонёк.

Тишина. Абсолютная, ватная, давящая. Только гул вентиляции вокруг нас, ставший вдруг оглушительным, и бешеный стук моего собственного сердца, который, казалось, слышен на весь этот этаж, на всё это проклятое Укрытие.

Мы сидели неподвижно, боясь даже дышать, ожидая, что дверь снова откроется, что они выйдут, что что-то произойдёт. Но проходили минуты, а коридор внизу оставался пустым, стерильным, безжизненным.

— Что это было? — прошептала я наконец, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Голос прозвучал хрипло, чуждо, как у незнакомого человека.

Арис медленно повернул к нам своё бледное, осунувшееся лицо. В его глазах, глубоко запавших, не было страха. Вообще ничего не было. Только бесконечная, всепоглощающая, выматывающая усталость. Усталость человека, который слишком много видел и слишком долго молчал.
— Их привозят сюда каждую ночь, — сказал он тихо, почти беззвучно, но каждое его слово падало в эту ватную тишину, как тяжёлый камень в стоячую воду. — Каждую. Как по часам. В одно и то же время. Я уже несколько раз это видел..

— Что с ними делают? — спросил Томас, и в его голосе явственно проступил тот самый страх, которого не было у Ариса.

— Не знаю, — Арис покачал головой, и это движение было таким же усталым, как и всё в нём. — Вентиляция не идёт в тот сектор. Заблокировано. Герметичные переборки. Я пытался найти обход, но… там тупик. Но я знаю одно, — он помолчал, собираясь с силами. — Те, кого заносят в ту дверь под простынёй… они оттуда не выходят. Никогда. — Он сглотнул. — Никто не выходит.

— Но нам говорили… — начала я, и голос сорвался.

— Я знаю, что вам говорили, — перебил Арис, и в его голосе впервые проскользнуло что-то похожее на эмоцию — горькая, безнадёжная усмешка. — «Новая жизнь». «Фермы». «Безопасные зоны». Я тоже это слышал. Когда только попал сюда, я верил. Ждал своей очереди. А потом начал замечать. Смотреть. Считать. И понял: те, кого «отправляют», — они исчезают. Но никто из «отправленных» никогда не возвращается, не пишет, не передаёт весточки. Их просто… нет. А эти каталки с простынями приходят каждую ночь. Откуда они берутся, как думаете?

Мы молчали. Слова застряли в горле.

Арис уже начал разворачиваться, готовясь ползти обратно, в темноту, когда вопрос, мучивший меня всё это время, вырвался наружу сам собой, прежде чем я успела его обдумать, прежде чем смогла остановить себя:
— Зачем ты нам это показал?

Он замер. На секунду в вентиляции повисла такая густая, такая тяжёлая тишина, что, казалось, её можно было резать ножом. Потом он медленно, очень медленно, повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза. И в этом взгляде, в этих пустых, казалось бы, глазах, я увидела такое, от чего у меня сжалось сердце и перехватило дыхание.

— Я не верю, — сказал он тихо, но каждое слово било прямо в цель. — Я не верю, что кто-то на самом деле покидает это место. Я не верю в «новую жизнь». Я не верю ни единому их слову. Но я знаю одно: к вам прислушаются. — Он перевёл взгляд на Томаса, потом снова на меня. — Вы другие.. Вы задаёте вопросы. Вы ищете ответы.  — его взгляд снова остановился на мне, и я почувствовала, как меня пронзает насквозь, как под рентгеном. — Ты смотришь на вещи не так, как другие. Ты замечаешь детали. Ты видишь то, мимо чего другие проходят, не останавливаясь. Здесь происходит что-то очень странное. Что-то очень неправильное. И если кто-то и сможет это остановить, разобраться, докопаться до правды, то только вы. Только вместе.

Томас сглотнул, переваривая услышанное. Потом спросил то, что, наверное, нужно было спросить в первую очередь:
— Как… как тебя зовут?

Парень чуть заметно усмехнулся. Горько, безрадостно, одними уголками губ.
— Арис, — сказал он. — Меня зовут Арис.

И он исчез. Просто развернулся и пополз дальше, в непроглядную темноту вентиляционной шахты, оставив нас двоих наедине с увиденным, с его страшными словами и с тысячью новых, ещё более чудовищных вопросов, которые теперь навсегда поселились в наших головах.

Мы вернулись в комнату так же тихо, как и ушли. Металлическая решётка встала на место почти без звука. Ребята всё так же спали. Никто не пошевелился, не проснулся. Ньют даже не изменил позы, хотя я знала точно — он всегда спит чутко, на грани, готовый проснуться от малейшего шороха. Наверное, он просто доверял нам. Или делал вид, что спит, не желая вмешиваться.

Я легла на свою койку, снова уставилась в тот же серый, бетонный потолок. Но теперь он казался другим. Более тяжёлым, более давящим, более зловещим. Потому что теперь я знала. Знала, что за этой стерильной, показной чистотой, за этими приторно-добрыми улыбками Дженсона и его людей, за сладкими обещаниями «новой жизни» и «безопасных убежищ» скрывается что-то тёмное. Что-то настолько страшное, что его прячут за герметичными дверями, куда не ведут вентиляционные шахты. Что-то, откуда люди под белыми простынями уходят и больше никогда не возвращаются.

Фигурка Чака снова больно впилась в бедро, напоминая о себе. Я сжала её в руке, чувствуя пальцами неровные, грубые края, ища в этом маленьком кусочке дерева хоть какую-то опору в этом мире, где рушились все опоры.

Мы докопаемся до правды, Чак, — прошептала я мысленно, глядя в серый, безжалостный потолок. — Клянусь тебе. Мы узнаем, что здесь происходит на самом деле. Мы выясним, куда исчезают люди. И мы заставим их заплатить за всё. За тебя. За Альби. За Бена. За всех.