Без ориентира

Следующий день в Укрытии начался так же, как и предыдущий: с того же ровного, ненатурального света, льющегося из ламп дневного света под потолком. С того же гнетущего, монотонного гула вентиляции, который въедался в подкорку и не отпускал ни на минуту. С той же казённой, абсолютно безвкусной еды в общей столовой, которую приходилось запихивать в себя через силу, просто чтобы поддерживать тело в рабочем состоянии.

Но была одна огромная, чудовищная разница. Теперь мы знали.

Знали, что за красивыми, обнадёживающими обещаниями Дженсона и его людей скрывается что-то тёмное. Что-то настолько страшное, что его прячут за герметичными дверями, куда не ведут вентиляционные шахты. Что-то, откуда люди под белыми простынями уходят и больше никогда, никогда не возвращаются.

Перед завтраком, пока остальные ещё только продрали глаза и бессмысленно бродили по комнате, пытаясь прийти в себя после очередной бессонной ночи, мы с Томасом собрали всех в кружок и рассказали всё, без утайки. Всё, что видели прошлой ночью в вентиляции. Каждую деталь. Каждое слово Ариса.

Ньют слушал молча, сидя на краю своей койки. Его лицо, обычно такое спокойное и невозмутимое, становилось всё мрачнее с каждым нашим словом. Он не перебивал, не задавал вопросов, только желваки на скулах ходили ходуном, выдавая внутреннее напряжение.

Минхо хмурился и сжимал кулаки так, что костяшки пальцев белели. Он несколько раз порывался что-то сказать, но каждый раз оседал под тяжёлым взглядом Ньюта.

Клинт и Фрайпан, наши «тихони», переглядывались с растущей тревогой, их лица вытягивались, становясь всё более испуганными. Фрайпан, обычно балагур и шутник, молчал как рыба.

Уинстон, который вообще редко открывал рот, впервые за всё время подал голос. Он сидел в углу, на своей койке, и когда я закончила рассказ, спросил тихо, почти робко:
— Вы уверены, что это были не тела погибших? Может, у них там просто морг? Ну, знаете, куда складывают тех, кто не выжил… В любом нормальном месте должен быть морг.

— Нет, — отрезала я резче, чем следовало. Во мне закипало раздражение, смешанное с отчаянием от того, что нам, кажется, не верят. — Это были не просто тела, Уинстон. Их везли не для того, чтобы просто сложить в холодильник. Их везли с какой-то определённой, конкретной целью. И двери за ними закрывались наглухо, герметично. Там был считыватель, карточка-ключ, красный огонёк… Это не морг, Уинстон. Это что-то другое. Что-то, что они тщательно скрывают.

Спор, возникший после этого, ни к чему не привёл. Мы не знали точно, что происходит. У нас были только догадки, только животный страх и только отчаянная, жгучая решимость докопаться до правды, какой бы страшной она ни оказалась. Но пока что мы были бессильны. Слишком мало информации. Слишком много охраны. Слишком хорошо организованная система лжи.

И вот мы снова сидели в столовой. За длинными, бесконечными пластиковыми столами, среди десятков таких же, как мы, потерянных и напуганных людей, с такими же пустыми или затравленными глазами. В руках — пластиковые тарелки с серой, абсолютно безвкусной кашей, которую я машинально ковыряла ложкой, не чувствуя ни голода, ни сытости, ни отвращения. Только одну сплошную, выматывающую пустоту внутри. И тяжёлые, мрачные, как тучи перед грозой, мысли, которые бесконечным хороводом кружились в голове, не давая ни минуты покоя.

Настроения не было. Абсолютно. Ноль. Пустота. Догадки, терзавшие нас всю ночь, начинали подтверждаться самым чудовищным, самым неопровержимым образом. Это место, которое эти люди с приторными улыбками называли «Укрытием», было смертельно опасно. Опасно не меньше, чем Лабиринт. Просто по-другому, более изощрённо. Там убивали открыто, монстры и стены. Здесь убивали тихо, за закрытыми дверями, под прикрытием лживых обещаний и показной заботы.

Мои мысли, тягучие и мрачные, как смола, прервал голос Дженсона. Он стоял в центре столовой, возле небольшой импровизированной трибуны, и в руках у него был список — несколько листов бумаги, скреплённых степлером. Его голос, громкий, хорошо поставленный, отчётливый, разносился по всему огромному помещению, перекрывая гул голосов, лязг посуды и шарканье ног.

— Прошу внимания! — провозгласил он, и в столовой постепенно стало тише. — Я оглашу список тех, кто сегодня отправится в новую жизнь. Те, кого я назову, после завтрака пройдут со мной для оформления необходимых документов и подготовки к переезду. Прошу не волноваться, это большая удача — попасть в число первых. Итак, начнём…

Он начал зачитывать имена. Одно за другим, ровным, спокойным голосом. Я не слушала. Я смотрела в свою тарелку, в эту серую, остывшую массу, и тупо ковыряла её ложкой, чувствуя, как внутри, в самой глубине, разрастается холодная, тяжёлая, как бетонная плита, пустота. Каждое имя, слетавшее с его губ, было для меня замаскированным смертным приговором. Ещё одна душа, которая сегодня ночью, под белой простынёй, исчезнет за той проклятой, герметичной дверью.

— …я узнаю, что за той дверью, — вдруг тихо, но с такой стальной твёрдостью в голосе сказал Томас, сидевший напротив меня.

Я вздрогнула, словно от удара током. Резко подняла голову, выныривая из своего липкого, мрачного болота.
— Не тупи, — прошипела я сквозь зубы, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно тише и не привлекал внимания окружающих. — Мы уже обсуждали это сто раз. Нам нужен план. Настоящий, продуманный план, а не твои героические вылазки в одиночку, которые только привлекут внимание и всё испортят.

— Мы не знаем, что именно вы видели за той дверью, — вмешался Ньют, сидевший рядом со мной. Его голос был спокойным, рассудительным, как всегда, но я чувствовала в нём ту же самую глухую тревогу, что разъедала и меня изнутри. — Там могло быть что угодно, Томас. Обычный морг. Лаборатория для исследований. Может, даже крематорий, если у них тут эпидемия. Это ещё не прямое доказательство их преступлений.

Не знаю, почему именно сейчас, именно эти слова, сказанные Ньютом, так взбесили меня. Может быть, от бессонной ночи, полной кошмаров. Может быть, от постоянного, выматывающего нервного напряжения. Может быть, оттого, что мне отчаянно, болезненно казалось — нам не верят. Сомневаются в нас. В том, что мы видели своими собственными глазами.

— Я знаю, что мы видели, Ньют, — выпалила я, и мой голос прозвучал громче, гораздо громче, чем я планировала. Я перегнулась через стол, впиваясь в него взглядом, в котором, наверное, горело что-то безумное. — Тело человека под простынёй. Это нельзя спутать. Ни с чем. Никогда. Я своими глазами видела, как его везли в ту дверь. Я лекарь, чёрт возьми! Я видела достаточно тел, живых и мёртвых, за эти два года, чтобы отличить живое от мёртвого даже под простынёй. Это был человек. Мёртвый или без сознания — неважно. Но его везли туда, откуда, по словам Ариса, никто не возвращается. Никогда!

Я осёклась на полуслове, будто налетела на стену. До меня вдруг дошло, что я говорю слишком громко, слишком эмоционально, что на нас уже начали оглядываться люди за соседними столами, что охранники у стен начали проявлять лёгкое беспокойство. Я резко выдохнула, как после долгого бега, опустила глаза и снова уткнулась в свою ненавистную тарелку, чувствуя, как предательский жар заливает щёки. То ли от стыда за свою несдержанность, то ли от бессильной злобы.

— Простите, — пробурчала я, уже едва слышно, почти неслышно. — Голова кипит. Я не спала всю ночь. Совсем.

Ньют ничего не ответил. Только под столом, незаметно для посторонних глаз, его тёплая, сильная рука бесшумно накрыла мою, всё ещё сжимавшую ложку, и слегка сжала. «Я рядом», — говорило это простое, молчаливое прикосновение. «Я с тобой. Я не сомневаюсь в тебе ни на секунду. Я просто хочу, чтобы мы все были живы и осторожны».

Я снова ушла в свои мысли. В тот липкий, зыбкий туман, в котором бесконечным хороводом мелькали обрывки снов, заплаканное лицо сестры, умоляющей о прощении, холодный, как лёд, взгляд доктора Кроуфорд. Но краем глаза, даже сквозь эту пелену, даже будучи погружённой в себя, я заметила, как Томас вдруг неестественно напрягся. Его взгляд, острый и пристальный, как у хищника, выслеживающего добычу, перебегал с фигуры Дженсона, продолжавшего монотонно зачитывать список, на охранников, неподвижно стоявших у стен, и снова на группу людей, которые послушно, как сомнамбулы, поднимались со своих мест и направлялись к выходу, к своей «новой жизни».

Томас, не надо. Только не сейчас. Пожалуйста. Мысленно я взмолилась, чувствуя, как внутри всё сжимается от острого, как нож, дурного предчувствия.

— Томас, не надо, — прошептала я одними губами, наклоняясь к нему так близко, чтобы слышал только он. Мой шёпот был тише дыхания, тоньше волоска.

Ньют, боковым зрением заметивший то же, что и я, открыл рот, чтобы что-то сказать, чтобы остановить его, но было уже поздно.

Томас резво, как подброшенный пружиной, вскочил с места, опрокинув локтем пластиковый стакан с водой. Прозрачная жидкость растеклась по столу грязной, быстро впитывающейся лужей, но он даже не заметил. Не оборачиваясь, не глядя на нас, он быстрым, решительным шагом направился прямо к толпе счастливчиков, которых только что назвал Дженсон. Он явно намеревался влиться в их ряды, смешаться с ними, затеряться в толпе и пройти за дверь вместе с ними, чтобы любой ценой узнать правду.

— Идиот… идиот, твою мать, — выдохнула я сквозь зубы, вскакивая следом. Мои ноги, против воли, сами понесли меня за ним, хотя разум, та последняя холодная его часть, которая ещё работала, отчаянно кричала, что это безумие чистой воды, что мы только привлечём ненужное внимание, что всё испортим, что нас всех изолируют или того хуже.

Охранники заметили его мгновенно. У них был наметанный глаз, они были натренированы реагировать на любое, малейшее отклонение от установленного порядка. Двое из них, здоровенные, как шкафы, парни в чёрной тактической форме, с непроницаемыми, каменными лицами, мгновенно перегородили Томасу путь, заслонив проход своими массивными телами, как живые, непробиваемые стены.

— Назад, — коротко, безэмоционально бросил один. — Ты не в списке. Тебе сюда нельзя.

— Я просто хочу поговорить с Дженсоном! — Томас пытался выглядеть спокойным и рассудительным, но я, знавшая его уже достаточно хорошо, видела, как бешено горят его глаза, как напряжены мышцы на скулах. — Это важно! Это касается Терезы! Мне нужно узнать, где она!

Сзади послышался тяжёлый, обречённый вздох Ньюта:
— Что он делает?
— Привлекает внимание. Много внимания, — мрачно, сквозь зубы, ответил Минхо, тоже поднимаясь из-за стола и готовясь к любому развитию событий.

А дальше всё произошло слишком быстро, чтобы я могла уследить за деталями. Томас, отчаявшись договориться, не рассчитав сил или просто в приступе животного отчаяния, попытался прорваться сквозь живую стену охранников. Завязалась короткая, яростная, хаотичная потасовка. Мелькали руки, локти, раздавались глухие удары, сдавленные выкрики, тяжёлое дыхание. Охранники пытались скрутить вырывающегося Томаса, он брыкался, кричал что-то неразборчивое про Терезу, про правду, про то, что они не имеют права держать их здесь, как скот.

Я стояла в стороне, парализованная ужасом, не зная, что делать, бросаться ли в эту свалку или бежать за помощью, которой не существовало, когда один из охранников, с силой отмахиваясь от наседающего на него Томаса, случайно — а может, и намеренно, кто теперь разберёт — задел меня локтем прямо в лицо.

Удар был несильным, скользящим, но дьявольски точным. В глазах на секунду вспыхнула ослепительно-белая вспышка, потом всё потемнело, а в носу что-то отчётливо хрустнуло, и тут же защипало, будто внутрь насыпали раскалённого песка.

Я отшатнулась, прижав обе ладони к лицу. Когда убрала руки — они были в крови. Алая, тёплая, густая, совершенно чужая на вид кровь заливала пальцы, текла по запястьям, капала на пол, на мою казённую, безликую одежду, оставляя на ней тёмные, страшные пятна.

— НЕЛЛИ! — крик Ньюта перекрыл весь шум потасовки. Он рванулся ко мне с такой силой, что двое охранников, пытавшихся его удержать, едва не упали. Но его тут же перехватили другие, заломив руки за спину.

Суматоха достигла своего апогея. Люди в столовой кричали, вскакивали с мест, опрокидывая стулья и столы, кто-то пытался спрятаться под скамейки, кто-то, наоборот, лез в самую гущу, раззадоренный всеобщим хаосом. И в этом аду, в этом бедламе криков, топота и лязга, как айсберг среди бушующего моря, появился Дженсон.

Он не бежал. Он не суетился. Он шёл медленно, плавно, с той же неизменной, приклеенной к лицу, профессионально-приветливой улыбкой, и от этого контраста становилось по-настоящему жутко. Он подошёл прямо к Томасу, которого уже держали двое охранников, заломив руки за спину, и отечески, по-дружески положил руку ему на плечо. Как успокаивают расходившегося ребёнка.

— Томас, Томас, — его голос был мягким, вкрадчивым, почти ласковым, как у психотерапевта, разговаривающего с буйным пациентом. — Ну зачем же так? Мы же друзья, правда? Мы все здесь друзья. Успокойся, прошу тебя. Мы не враги вам. Совсем не враги. Мы хотим вам только добра, только помочь. Зачем же так горячиться, зачем устраивать этот балаган?

Он говорил эти сладкие, лживые слова, а его холодные, как у рептилии, оценивающие глаза тем временем быстро, профессионально скользнули по мне, стоящей в стороне с окровавленным лицом, по Ньюту, которого с трудом удерживали четверо охранников, по Минхо, застывшему в боевой стойке, готовому в любой момент броситься в драку. Он видел всё. Каждую деталь. Каждую мелочь. И просчитывал всё, на несколько ходов вперёд.

— Так, — сказал он, и в его голосе, наконец, появились твёрдые, командные нотки, не терпящие возражений. — Девушку — срочно в медпункт. Немедленно. Обработать рану, остановить кровь, проверить, нет ли сотрясения мозга. — Он сделал паузу, обводя взглядом наших ребят. — А наших… уважаемых гостей, — он слегка, едва заметно кивнул в сторону Ньюта, Минхо, Фрая и остальных, — проводите, пожалуйста, в их комнату. Пусть отдохнут. Выспятся как следует. Приведут мысли и нервы в порядок после этого… прискорбного инцидента. А мы с Томасом потом спокойно, по-хорошему поговорим, когда все успокоятся и смогут мыслить здраво.

Это был не приказ. Это было решение. Окончательное и не подлежащее обсуждению.

Меня тут же подхватили под руки двое санитаров или охранников — я уже не различала — и повели прочь, в неизвестном направлении. Ноги плохо слушались, в голове гудело, перед глазами всё плыло. Я успела только обернуться на один короткий, бесконечно долгий миг и встретиться взглядом с Ньютом.

В его глазах было такое, отчего у меня сердце разрывалось на куски и проваливалось куда-то в ледяную бездну. Смесь бессильной ярости, животного страха за меня, отчаяния и той самой стальной решимости, которая говорила: «Я тебя найду. Я ни за что не оставлю тебя там одну».

Но он ничего не мог сделать. Совсем ничего. Никто из нас ничего не мог сделать. Охранники уже уводили его, заломив руки за спину, Минхо вырывался, но их было слишком много.

Нас разлучили. Снова. Разбросали по разным углам этого бетонного монстра, как слепых котят. И я, с окровавленным, разбитым лицом, с пульсирующей болью в переносице, в окружении чужих, безразличных, равнодушных людей, брела по бесконечным, стерильно-белым коридорам, сжимая в кармане, в онемевших пальцах, деревянную фигурку Чака — единственную настоящую, тёплую вещь в этом мире тотальной лжи — и молча, беззвучно молилась всем богам, в которых никогда не верила, чтобы Ньют и остальные были в безопасности. Хотя бы сегодня. Хотя бы эту ночь.