Без ориентира

Мы бежали. Это не был побег к чему-то. Это было бегство ОТ. От руин, от теней тех, кто остался с поднятыми руками и опущенными глазами, от призрака Галли и его ядовитой правды. Мы мчались сквозь пляшущие тени Лабиринта, и каждый поворот, каждая новая секция отдаляла нас не только от места, но и от людей, которыми мы были час назад. Впереди, не сбавляя темпа, неслись силуэты Минхо и Томаса. Они были нашими проводниками в этот последний, отчаянный забег. Они что-то знали. Чуяли путь там, где другие видели лишь каменную безысходность.

Я была прямо за Ньютом. Его широкая спина, напряжённая в беге, была моим единственным компасом в этом мелькающем каменном аду. Ритм его шагов задавал ритм моему сердцу. Иногда, на особенно крутом вираже, когда нога скользила на мокром камне, или когда туннель уходил круто вверх, отнимая последний воздух, его рука — тёплая, твёрдая, уверенная — находила мою. Не чтобы поддержать. Чтобы притянуть. Короткое, сильное сжатие, которое говорило без слов: «Я здесь. Ты не отстанешь. Не сдавайся». И в этом прикосновении было больше силы, чем во всех криках мира.

Мы бежали, пока в лёгких не запылал ад, а в мышцах ног не зазвенела тупая, свинцовая боль. И вдруг — не естественный свет рассвета, а холодное, мертвенное сияние. Оно лилось из высокого, правильной арочной формы проёма, врезанного в саму стену. Это не было творением природы. Это было творение. Выход. И перед ним, подобно древнему стражу у врат преисподней, стоял Гривер. Он был неподвижен, его металлический корпус слегка вибрировал, издавая низкое гудение. Он нас не видел. Ещё.

Томас резко взметнул вверх сжатую в кулак руку. Мы все, как по приказу невидимого дирижёра, замерли, вжавшись в тень.
— Оружие, — его шёпот был обритой бритвой, холодной и острой. — Всем. «Ключ» — Чаку. Чак, — он обернулся к бледному, трясущемуся мальчишке, — если потеряешь его, мы потеряем всё. Понял?

Чак кивнул, его пальцы судорожно сомкнулись вокруг странного металлического брелока, который Тереза вложила ему в ладонь. Он выглядел как гибрид флешки и древнего ключа. Чак вцепился другой рукой в рукав Терезы, будто та была единственной связью с реальностью.
— Вы трое, — Томас бросил взгляд на меня, Терезу и Чака, — позади всех. Ваша задача — живыми донести этот ключ до двери. В бой не лезть. Понятно?

И тогда мы атаковали. Без боевого клича. С низким, хриплым рыком обречённых, которые внезапно увидели тончайшую нить надежды. Это не было сражением. Это было принесением в жертву. Парни бросались на металлического исполина, как букашки, вонзая заточенные палки в щели, отвлекая, раздражая, цепляясь и отлетая. Гривер взревел, его тело пришло в яростное движение. Один из строителей, молодой парень по имени Лью, не успел отскочить. Лапа размером с телегу ударила его в грудь. Раздался тот самый, непередаваемый звук — хруст ломаемых рёбер и глухой удар о камень. Он отлетел и замер, неестественно скрючившись.

Я рванулась вперёд на автомате, моя сумка ударила по бедру.
— НЕЛЬЗЯ! — рывок Ньюта был грубым, почти жестоким. Он отшвырнул меня назад, за спину. — Он мёртв, Нел! Смотри вперёд! Беги!

Разум кричал, что он прав. Каждая секунда промедления — смерть. Но что-то в глубине, какая-то самая суть того, кем я была, разрывалась на части от этого вынужденного бессилия. Я позволила себя оттащить, глотая ком бешенства и горя.

Чак, пригнувшись, попытался проскользнуть к сияющему проёму. Гривер, почуяв движение в сторону своей цели, развернулся и тупым, массивным боком ударил мальчишку. Тот вскрикнул, и металлический «ключ», сверкнув, вылетел из его пальцев, подпрыгнул и, звеня, покатился по краю каменного уступа прямо к чёрной пропасти, зиявшей за ним. Чак, не думая, потянулся за ним, потерял равновесие и с криком начал съезжать в бездну.

Тереза среагировала мгновенно. Она бросилась на живот, как бейсболист, скользя к краю, и вцепилась руками в его лодыжки, когда его туловище уже повисло над пустотой. Я оказалась рядом, упав на колени и вцепившись в его пояс, помогая Терезе тянуть. А Чак, вися над чёрной пустотой, одной рукой цепляясь за неровность камня, другой ловил ускользающий, звенящий «ключ». Его пальцы скользили по металлу.
— Быстрее! — его голос сорвался от напряжения.

Я, задрав голову, чтобы оценить, сколько у нас времени, похолодела. По отвесным стенам шахты, с противоположной стороны, уже карабкались, цепляясь металлическими когтями, ещё трое Гриверов. Они были быстрее, чем мы думали.

С нечеловеческим усилием мы втащили Чака обратно. Он, не переводя духа, сжимая «ключ» в побелевших кулаках, и Тереза рванули к арочному проёму. Минхо, отбиваясь от первого Гривера у самого порога, орал цифры, которые диктовала ему Тереза, глядя на панель у двери. Мы отступали, сбиваясь в тесное, дрожащее кольцо, пока Гриверы с трёх сторон смыкали вокруг нас смертельное кольцо. Мы были загнаны в ловушку. У самого порога спасения.

— ПОСЛЕДНЯЯ! — закричала Тереза, её пальцы летали по клавишам.

Она ввела финальную цифру.

И тогда мир взорвался звуком. Не взрывом. Механическим, вселенским ГРОХОТОМ. Сверху, из невидимых пазов в самом верху проёма и по бокам от него, с оглушительным рёвом обрушились массивные каменные плиты, толщиной в два взрослых мужчины. Они рухнули вниз, как гильотины богов. Одна из них пришлась точно на одного из подбирающихся Гриверов. Раздался сокрушительный, металлический ХРУСТ, слитый с электронным визгом. Плиты сомкнулись, наглухо запечатав проход, через который они пришли. Мы оказались в западне, но и они — с другой стороны камня.

Наступила тишина. Только прерывистое, хриплое дыхание и тихий стон кого-то раненого. И новый звук — плавное, почти бесшумное шипение пневматики. Позади нас, в казавшейся глухой стене, отъехала секция, открывая не каменный, а полированный металлический проём. За ним — длинный, стерильный коридор, освещённый ровным светом ламп дневного света. Ни камня, ни мха, ни лиан. Только холодный металл, стекло и тишина.

Мы вошли. Медленно, осторожно, прижимаясь к стенам, как дикие звери в клетке цивилизации. Я шла плечом к плечу с Ньютом. Мои глаза, привыкшие к грубой фактуре камня, сканировали гладкие поверхности, стыки панелей, потолок с вентиляционными решётками. И пока мы двигались вперёд в гробовой тишине, моя рука — левая, та, что была свободна от сумки, — сама потянулась и кончиками пальцев, едва касаясь, зацепилась за прочный, запачканный грязью и кровью край его кофты на спине. Не для поддержки. Для подтверждения. Ты здесь. Ты реален. Ты — моя единственная константа в этом рушащемся уравнении. Как бы я ни боялась в этом признаться даже в мыслях… он был моим якорем. И страх потерять его был острее страха перед Гриверами. Я не смотрела на него. А он… он не отстранился. Не сделал ни шага в сторону, чтобы разорвать этот хрупкий, невесомый контакт. Мы просто продолжали идти, и этот крошечный, непроизвольный жест был тише любого слова и говорил больше любой клятвы.

Коридор привёл нас к массивной герметичной двери из матового металла. Над ней горела неоновая зелёная надпись: «ВЫХОД. СЕКТОР 7. АВТОРИЗАЦИЯ WICKED».
Кто-то сзади, кажется один из садоводов, хрипло выдавил:
— Ну что, парни, дома нас ждут ужин?
Слабый, нервный смешок, сорвавшийся у нескольких, был полон трещин и безумия, но в нём дрожала капля той самой, запретной надежды.

Дверь с тихим шипением отъехала в сторону. И надежда разбилась, как хрустальный бокал о бетонный пол.

Мы вошли не на свободу. Мы вошли в склеп. Просторное помещение, похожее на лабораторию или командный центр, было превращено в руины. Развороченные консоли, разбитые мониторы, опрокинутые стеллажи с бумагами, теперь покрытыми слоем пыли. И тела. Много тел. В белых лабораторных халатах, в тёмной форме охраны. Они лежали в неестественных позах, некоторые — у своих рабочих мест, будто смерть застала их врасплох. Воздух был тяжёлым, пахнущим озоном от сгоревшей проводки, старой кровью и тлением.
— Что же… что здесь случилось? — выдохнула я, не ожидая ответа. Риторический вопрос, брошенный в лицо новой, непостижимой катастрофе.

Мы пробирались через хаос, перешагивая через обломки. Ньют остановился у одного из немногих уцелевших терминалов. На его экранах — статичные изображения. Пустые койки. Коридоры. И… Глэйд. Под разными углами. За нами наблюдали. Каждый наш день, каждый наш страх, каждую смерть.
Пока остальные в леденящем ужасе осматривали помещение, Томас, движимый инстинктом или отчаянием, нажал на большую, мигающую кнопку в центре главной консоли.

Мониторы ожили. Статику сменило лицо женщины. Холодное. Красивое, но лишённое всякой теплоты, как лицо хирурга перед операцией. Доктор Ава Пейдж. Голос из динамиков был чистым, профессиональным, абсолютно бесстрастным, как дикторское объявление.

«Поздравляю вас. Вы прошли первое испытание. Лабиринт был разработан, чтобы имитировать стрессовые условия катастрофы и выявить ваши базовые инстинкты выживания. Те, кто выжил, доказали свою сопротивляемость и ценность для следующей фазы. Вспышка — это не болезнь. Это ключ к пониманию иммунитета. Следующая фаза начнётся незамедлительно. Цель всего проекта WICKED — найти лекарство. Вы — поколение, которое пережило Вспышку. Вы — надежда человечества. Помните: WICKED — это добро. WICKED — это мы. И мы — это спасение.»

Мы застыли, впитывая каждое слово. Непонимание было таким полным, что его грани переходили в тошноту. Свобода? Испытание? Лекарство? Мы — надежда? От этих казённых, отутюженных фраз сводило желудок. Мы уже почти поверили, что это — конец. Страшный, кровавый, но КОНЕЦ нашего пути.

И в этот миг я услышала звук. Не из динамиков. Из реальности. Чёткий, сухой хруст раздавливаемого под ногой стекла. Прямо за нашими спинами.

Мы обернулись, как стая, почуявшая опасность.

В проёме разбитой витринной стены, ведущей куда-то в тёмные служебные помещения, стоял Галли. Но это был не Галли. Это была его тень, налитая ядом. Лицо серое, искорёженное болью и нечеловеческой злобой. Глаза мутные, но в них пылал знакомый фанатичный огонь. Из-под воротника расстёгнутой рубашки ползли вверх по шее чёрные, паутинистые прожилки. В его дрожащей, но неумолимо твёрдой руке был пистолет. Дуло, чёрное, как зрачок смерти, смотрело прямо в центр лба Томаса.

— Всё… из-за тебя… — голос Галли был хрипом, полным жидкости и ненависти. — Всё рухнуло… Ты… должен ответить… Должен умереть…

— Галли, опусти оружие! — Томас медленно поднял руки, его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение. — Это не ты говоришь! Это яд! Он в тебе! Мы можем помочь! Дай нам шанс!

— Помочь? — Галли искажённо скривил губы, и из уголка рта потекла струйка тёмной слюны. — Помощь… это смерть. Как для всех. Как для… для меня…

Я не успела осознать последовательность. Всё произошло в кадре одного удара сердца. Резкое движение сбоку — Ньют развернулся, обхватил меня за плечи и рванул на себя, разворачивая своим телом, заслоняя меня полностью от линии огня. В тот же миг я услышала хлёсткий, оглушительно громкий в замкнутом пространстве ВЫСТРЕЛ.

Я вырвалась из его объятий, сердце бешено колотилось в висках, в ушах звенело.

Галли стоял, пошатываясь, словно не понимая, что произошло. Из его груди, чуть левее центра, торчало древко копья. Кто-то метнул его сбоку, с силой, пробившей ткань и плоть. Галли ахнул, его глаза на миг широко раскрылись — в них мелькнуло не то удивление, не то облегчение. Пистолет выпал из разжавшихся пальцев и со звонком покатился по полу. Он медленно, как подкошенное дерево, рухнул на колени, а затем навзничь, и больше не двигался.

Но мой взгляд уже пронёсся дальше, туда, откуда прозвучал выстрел. К Чаку. Мальчик стоял, слегка согнувшись, прижимая обе руки к низу живота. Сквозь его пальцы, судорожно впившиеся в ткань рубахи, уже проступало алое, живое пятно, быстро растущее в размерах. Он стоял между Томасом и тем местом, где секунду назад был Галли. Он заслонил его собой.

— НЕТ! — Мой крик был не звуком, а разрывом чего-то внутри. Я бросилась к нему, не видя ничего вокруг, спотыкаясь о обломки. Упала перед ним на колени, хватая его маленькие, холоднеющие руки, пытаясь прижать их сильнее к ране. — Нет, Чак, нет, нет… Держись, слышишь? Держись! — Я судорожно рванула сумку на себя, выворачивая её содержимое на пол. Бинты, склянки — всё полетело в пыль. Но ничего подходящего! Ничего для такой раны! Я метнула взгляд вокруг — стерильный, мёртвый хаос. Ни аптечек, ни медикаментов. Только пыль и смерть.

Чак смотрел на меня. Его лицо было белым, как мел, но в глазах не было той паники, что была у меня. Была глубокая, не по годам спокойная печаль.
— Всё… всё было не зря, правда, Нелли? — прошептал он, и из уголка его рта выкатилась алая, пузырящаяся капля. — Мы… мы выбрались… Мы прошли…
Он слабо пошевелил рукой, нащупал что-то в кармане своих истрёпанных штанов. С трудом вытащил. Это была та самая, грубо вырезанная из дерева фигурка человечка.
— Для… для мамы… — он прошептал едва слышно и сунул её мне в окровавленную, дрожащую ладонь. — Ты… ты отдашь… когда…

— Чак, нет, молчи, не говори, — я рыдала, слёзы текли по моему лицу ручьями, капали на его руку. — Я спасу тебя, я обещаю, я всё сделаю, просто держись, пожалуйста…

Но его взгляд стал неподвижным, стеклянным. Дыхание остановилось, превратившись в тихий, последний выдох. Мышцы расслабились. Он умер. У меня на коленях. На моих окровавленных руках, которые ничего не смогли для него сделать.

Я сидела, трясясь в беззвучной истерике, сжимая в одном кулаке его деревянную фигурку, а другой всё ещё прижимая его тело, как будто это могло вернуть тепло, вернуть жизнь.
— Прости… прости, прости меня, Чак… Я должна была… я могла… — я бормотала, не видя, не слыша ничего вокруг.

Я не заметила, как в помещение, ломая остатки гермодвери, бесшумно и быстро вошли люди. Солдаты. В чёрной, тактической форме. Их было много. Десятки. Они без лишнего шума и суеты окружили наших оставшихся в шоке ребят. Я не слышала их команд. Не видела, как Томаса и Терезу, сопротивляющихся, скручивают пластиковыми стяжками. Не видела, как Ньют, пытаясь прорваться ко мне, получил удар прикладом в живот и рухнул на колени.

Я не отпускала Чака. Ко мне подошли двое. Один что-то резко и отрывисто сказал, но его слова были просто бессмысленным гулом в моих оглохших от горя ушах. Другой наклонился и сильными, безжалостными руками начал отрывать мои пальцы от одежды мальчика. Я сопротивлялась молча, беззвучно, всеми силами, вся в слезах, в крови, в пыли, пока меня не оторвали и не потащили прочь, заламывая руки за спину в жёсткие наручники.

Я не слышала слов их командира, который что-то объяснял остальным нашим, что-то про «эвакуацию в безопасную зону», про «ценные данные», про «переход ко второй фазе испытаний». В моих ушах стоял непрерывный, пронзительный звон. Звон абсолютной вины, оглушающего ужаса и потери, которая была острее любой физической боли. Я смотрела на зажатую в онемевших пальцах деревянную фигурку, на свои красные, липкие, бесполезные руки, и в голове, навязчиво, как проклятый мантра, гудело только одно: Я виновата. Я могла его спасти. Я ничего не сделала. Я — лекарь. И я позволил ему умереть. Я виновата.