Без ориентира

Время остановилось. Вернее, оно превратилось в густую, тягучую субстанцию, в которой я застряла. Я стояла и смотрела не на огонь — его уже не было, — а на чёрное, дымящееся пятно пепла на земле. Место, где плясали тени, где пахло жареным мясом и звучал грубый смех, было теперь просто грязным пятном посреди всеобщего разрушения. Дом. Это слово теперь было пустым звуком, абстракцией, которая рассыпалась, как стены наших хижин. Руины. Повсюду. И тишина — не мирная, а тяжёлая, гулкая, пропитанная болью и шоком. Она прерывалась лишь приглушёнными всхлипами, сдавленными стонами раненых и далёким, ненужным щебетом какой-то птицы, уцелевшей в этом аду. Многие были мертвы. Их тела ещё не тронули — некогда, некому, нечем. Они лежали там, где их настигла смерть, и это было самым страшным зрелищем — неприкрытая, обыденная жестокость этого места.

Из этого оцепеняющего, почти гипнотического состояния меня вырвал не крик, а звук. Глухой, влажный чвяк кулака, встречающегося с плотью, и резкий, хриплый выдох, выбитый из лёгких. Я медленно, будто сквозь воду, повернула голову.

Галли. Его лицо, обычно просто грубое, сейчас было искажено чем-то первобытным — смесью невыносимой ярости, горького горя и животного страха. Всё это выплеснулось в одном коротком, сокрушительном ударе, который он опустошил на Томасе. Тот отлетел назад, споткнулся о груду обломков и рухнул на землю. Тереза, как тень, мгновенно оказалась рядом, бросившись на колени и заслонив его своим телом, её глаза, полные тревоги, метались между Томасом и Галли.

Ньют и Минхо уже двигались. Они вцепились в Галли, оттаскивая его, но тот вырывался с силой раненого зверя, его мускулы вздувались под кожей.
— Это ТЫ! — Галли хрипел, брызгая слюной, его палец был направлен на Томаса, как обвинительный кинжал. — Всё из-за тебя! Альби! Бен! Все они! Ты принёс сюда смерть! Ты — чума!

Я видела, как Томас, потирая окровавленную губу, поднял взгляд. В его глазах не было ни страха, ни гнева. Было что-то худшее — полное, бездонное отчаяние и… решение. Его взгляд скользнул по земле рядом, остановившись на чём-то тёмном и блестящем. Маленький, отломанный, окровавленный шип, жало Гривера, валявшееся в пыли, подобно змеиному клыку.
— Нет… — вырвалось у меня, едва слышный шёпот, предчувствие ледяной волной накрыло с головой.

Но было поздно. Томас рванулся вперёд, схватил отросток, и прежде чем кто-либо успел среагировать, со всей силы, с отчётливым, жутким звуком разрезаемой ткани, всадил его себе в бедро, чуть выше колена.

Наступила тишина. Абсолютная, оглушительная. Даже Галли замер. Потом Тереза вскрикнула — коротко, пронзительно. Томас закачался, его лицо стало цвета мокрой бумаги, глаза закатились, и он рухнул навзничь, уже не от удара, а от волны нечеловеческой боли, хлынувшей из раны.

Я сорвалась с места. Сон? Нет, это был гиперреалистичный кошмар. Я припала на колени рядом с ним, роясь в своей сумке одной дрожащей рукой. Он бился в конвульсиях, тело выгибалось неестественной дугой, посиневшие губы были плотно сжаты, но из горла вырывался свистящий хрип. Вены на его шее и висках надувались, становясь тёмными и выпуклыми. Я нашла её — последнюю, прохладную стеклянную ампулу сыворотки. Ту, что Тереза отдала нам как последнюю надежду. Не думая, не сомневаясь, я прижала его голову к земле, нашла пульсирующую яремную вену на его шее и вогнала иглу. Нажала на поршень. До щелчка. До пустоты.

Его тело вздрогнуло, будто получив удар током, замерло на секунду, а потом конвульсии возобновились с новой силой — но теперь это были не просто спазмы отравления. Это была внутренняя война. Битва между ядом, расползающимся по сосудам, и чужеродной, холодной сывороткой, вступившей с ним в смертельную схватку. Мы все стояли вокруг — Ньют, Минхо, даже Галли замер в нерешительности — и наблюдали, как под бледной кожей Томаса шевелятся и дергаются тени, как его лицо перекашивается то в маску агонии, то в пустое безразличие.

---

Пришёл он в себя уже в Яме. Не в лазарете, где должно лежать спасённое. В наказании. В сырой, холодной темнице. Он лежал, уронив голову на колени Терезы, его дыхание было хриплым и прерывистым. Я стояла на коленях у самой железной решётки, вцепившись в прутья пальцами, которые побелели от напряжения. Когда его веки наконец дрогнули и открылись, взгляд долго брёл по сырому потолку ямы, прежде чем медленно, мучительно нашёл мои глаза. И в тот момент, когда в них проступило осознание, во мне что-то прорвалось. Не гнев. Нечто более примитивное и страшное.

— О чём ты, блять, думал?! — мой голос вырвался хриплым, сдавленным рёвом, в котором не было ничего, кроме леденящего ужаса и бессильной ярости. — Это что, новый способ самоубийства? Геройский жест для публики? Ты видел, что эта дрянь делает! Ты смотрел на Альби! Ты знал, на что идёшь! И ты просто… просто вонзил себе это в ногу! Ради чего, а? Чтобы доказать Галли? Чтобы почувствовать себя достаточно наказанным? Чтобы мы все смотрели, как ты издыхаешь?! Идиот! Конченый, безмозглый, эгоцентричный идиот!

Рядом со мной, также опустившись на корточки, был Ньют. Он не пытался меня замолчать, не хватал за руку. Но его ладонь, тёплая и шершавая, нашла мою, сжатую в такой тугой кулак, что суставы хрустели. Его пальцы осторожно, но настойчиво вплелись между моими, разжимая их один за другим, пока я не разжала ладонь, на которой остались следы от ногтей. Его прикосновение было якорем в бушующем море эмоций. А потом он наклонился чуть ближе и прошептал так тихо, что слова были едва уловимым тёплым дыханием у моего уха:
— Нел? Милая, спокойно. Дыши. Просто дыши.

От этого — от слова «милая», произнесённого не как ласковость, а как констатация факта, как самое простое и в то же время самое интимное обращение в этом хаосе, — у меня перехватило дыхание. Вся ярость мгновенно схлынула, оставив после себя ватную, изнуряющую пустоту и странное, жгучее смущение. Этот чёртов лис… он нашёл способ обезоруживать меня, против которого у меня не было защиты. Я ненавидела показывать слабости, особенно ему. Но он, казалось, видел их насквозь, раньше, чем я сама их осознавала.

Не отпуская моей руки, Ньют поднял взгляд и обратился к Томасу, но его слова были четкими и предназначались всем, кто столпился у края ямы, слушая.
— После твоего… демонстративного акта, Галли окончательно короновал себя. Он объявил, что тот, кто за тебя — против выживания Глэйда. Ультиматум: с ним или с тобой. И сейчас он там, — Ньют кивнул в сторону центра разрухи, — промывает мозги тем, кто в шоке, кто напуган до потери воли. Он говорит, что смерть Альби, атака, эти руины — всё на твоей совести. Что ты — пешка Создателей, посланная добить нас. И многие… многие клюют. Им нужна простая причина. Им нужен враг, которого можно видеть и ненавидеть. А ты идеально подходишь.

Томас, всё ещё слабый, перебил его. Не со зла, а потому что должен был это сказать.
— Он… отчасти прав, — голос Томаса был хриплым, но в нём появилась новая, странная твёрдость. — WICKED. «Порок». Я работал на них. Мы с Терезой… мы были частью проекта «Лабиринт». Не просто сотрудниками. Мы… мы отбирали вас. Анализировали профили. Готовили данные для стирания. Мы стояли у тех самых лифтов и наблюдали, как вас загружают. Я не помнил. Ничего. До самого конца. Но теперь… теперь я знаю. Вина лежит на нас. На мне.

У меня снова сердце провалилось в ледяную бездну где-то в районе желудка. Стало физически холодно. Но странное дело — новой волны ярости, ненависти, даже обиды не пришло. Пришло лишь горькое, уставшее понимание. Я сухо провела свободной рукой по лицу, ощущая песок и копоть на коже, затем запустила пальцы в спутанные волосы и резко, почти грубо, откинула их со лба.
— Уже неважно, — сказала я, и мой голос прозвучал плоским, отстранённым, как голос судьи, зачитывающего приговор. — Виновен, не виновен, солгал, вспомнил… Это не воскресит мёртвых. Не сложит обратно эти брёвна. Не заставит стены сомкнуться. Мы все здесь. И палачи по неведению, и жертвы, и те, кто просто оказался на линии огня. Теперь есть только один вопрос: что будем делать дальше? Сидеть в этих развалинах и ждать, пока Галли решит, кто следующий на очереди после вас двоих? Или… попробовать сделать то, для чего нас, в их больном воображении, сюда и поместили? Пройти их игру до конца. Найти не просто дырку в стене, а настоящий выход. Не для того чтобы сказать им «спасибо». А чтобы посмотреть им в глаза и предъявить счёт. Чтобы забрать обратно всё, что они украли. Нашу память. Наше время. Наше право выбирать. Выбор за вами. Остаться и умереть как стадо, загоняемое в угол. Или пойти и сразиться, как люди, у которых, наконец, появилась общая цель.

В яме и вокруг неё повисла не тишина отчаяния, а тишина глубокого, трудного размышления. Мы начали говорить. Негромко, быстро, обрывисто. Томас, цепляясь за сознание, выдавал обрывки воспоминаний о структуре WICKED, о возможных целях. Тереза, сухая и точная, добавляла технические детали, термины, названия протоколов. Минхо вставлял свои наблюдения за паттернами движения Лабиринта, за «мёртвыми зонами», куда Гриверы не заходили. Я вытащила из сумки смятые, испачканные чертежи, показывая странные совпадения в геометрии, точки, которые не складывались в логичную карту, а напоминали скорее схему или интерфейс. Ньют слушал, задавая короткие, точные, как скальпель, вопросы, сводя разрозненные куски воедино, ища слабые места, логические прорехи. План, который рождался, не был красивым или героическим. Он был отчаянным, безумно рискованным, построенным на зыбком песке догадок, обрывков памяти двух «предателей» и горстки аномальных наблюдений. Но это был план. Действие. Альтернатива пассивному ожиданию гибели.

Наше совещание прервали тяжёлые шаги. Пришли люди Галли — несколько парней с оружием и мрачными лицами. Приказ был коротким: вытащить Томаса и Терезу из ямы и вести к Лабиринту. «Для отправки», «для изгнания», «для казни» — формулировка не уточнялась. Пока они возились, спуская верёвку, я шепнула на ухо Чакy, и мы, два призрака среди руин, метнулись прочь. Мы рыскали по разрушенным хижинам, как стервятники, но не за добычей, а за шансом на жизнь. Немногие уцелевшие банки с консервами, фляги, в которые можно было налить воду из колодца, клочки относительно чистой ткани для перевязок, случайно уцелевшие ножи, куски верёвки — всё это летело в наш импровизированный рюкзак, сделанный из простыни. Действовали мы молча, быстро, с efficiency, отточенной годами жизни на грани.

Мы подошли ко входу в Лабиринт как раз в тот момент, когда всё было готово для самосуда. Терезу, по приказу Галли, уже привязали верёвками к грубо вбитому столбу у самого края тёмного прохода — явно намереваясь оставить её на растерзание ночи и тому, что в ней обитает. Галли стоял впереди толпы, его могучая фигура была воплощением мрачного, упрямого порядка. За ним стояли человек тридцать — их лица были бледными, глаза пустыми или полными страха, но они сбились в кучу, повинуясь единственной силе, которая казалась им твёрдой землёй в этом хаосе.

Когда руки потянулись к Томасу, чтобы привязать и его, он внезапно вырвался. Не для того чтобы убежать в сторону Глэйда. Он сделал шаг — нет, он пошатнулся и почти упал, но выправился — и встал прямо перед чёрным, зияющим провалом Лабиринта. Он повернулся спиной к нему, лицом к толпе, к своему суду.

Я, не раздумывая, подошла к Терезе. Мои пальцы, ловкие даже сейчас, нашли узлы и принялись их развязывать. Рядом со мной бесшумно встал Ньют. Потом, хмурясь и сжимая в руке заточенный кол, к нам присоединился Минхо. К ним, после мгновения колебания, примкнули Джефф и Клинт, их лица были напряжёнными, но они бросали на Галли не покорные, а вызовывающие взгляды. Мы встали — небольшая, но чёткая линия. Граница между двумя мирами: миром старого порядка, страха и ненависти, и миром тёмного неизвестного, куда, кажется, вели все пути теперь.

Галли что-то рявкнул, но его слова потонули в наступившей гробовой тишине. Все, и его сторонники, и те, кто ещё не определился, смотрели на Томаса. На этого бледного, измождённого юношу с тёмным пятном крови на штанине, который стоял на краю гибели и смотрел на тех, кого предал.

Он заговорил. Голос был негромким, но он нёсся над опустошённой поляной с такой ясной, неумолимой силой, что его было слышно каждому.
— Галли говорит, что я виноват. И он прав. Я виноват. Мы с Терезой виноваты. Мы помогали построить эту тюрьму. Мы наблюдали, как вас в неё запирают. — Он сделал паузу, дав этой горькой правде достичь каждого сердца. — Но Галли также говорит, что если изгнать нас, если вернуться к старому, всё наладится. Это ложь. Ничего не вернётся. Стены не закроются. Гриверы придут снова. И снова. WICKED не закончили с нами. Они только начали следующий этап. — Его взгляд медленно скользил по знакомым, испуганным, злым лицам. — У вас есть выбор. Вы можете слушать Галли. Можете прятаться в этих развалинах, делить последние крохи и ждать, когда за вами придут. Можете умереть здесь, как лабораторные крысы, так и не поняв, за что. Или… — он выпрямился, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, что пугал и притягивал одновременно, — или мы можем сделать то, для чего они, в своём больном величии, нас сюда поместили. Мы можем пройти их Лабиринт. Не бегать по кругу, отбиваясь. А дойти до самого конца. Найти настоящий выход. Не для того чтобы оправдать их безумие. А чтобы сломать его. Чтобы выйти по ту сторону и посмотреть им в глаза. Чтобы потребовать назад то, что они у нас украли: наши жизни. Наши воспоминания. Наше будущее. Выбор за вами. Остаться и умереть как жертвы. Или пойти и сразиться — как люди, у которых, чёрт возьми, наконец-то появилась общая цель.

Он закончил. Дыхание срывалось у него с губ белыми клубами на вечернем воздухе. Он стоял, почти падая, опираясь на плечо Терезы, которая теперь была свободна, и смотрел на тех, кого обрёк на эти два года ада, предлагая им единственную соломинку спасения, которую смог найти.

Тишина, последовавшая за его словами, была громче любого взрыва. В ней решались судьбы. В ней разбивались и собирались заново миры. И в этой тишине я видел, как по лицам в толпе пробегает тень — не страха уже, а чего-то другого. Сомнения? Надежды? Решимости? Ответа не было. Он висел в воздухе, тяжёлый, как предгрозовая туча.