Без ориентира

Утро после ямы было не настоящим утром. Оно было серым провалом между холодной землёй под спиной и резким скрипом отодвигаемой железной решётки. Свет, тусклый и косой, ударил по глазам, заставив щуриться. Нас выпустили. Без слов, без взглядов. Молчание надзирателя было красноречивее любой тирады Галли. Я не стала ждать, пока Томас вылезет на свет. Как только ноги, одеревеневшие от сырости, нашли опору, я рванула прочь, не оглядываясь. Всё моё существо, каждый нерв, был прикован к одной точке: лазарет. Альби.

Он лежал всё в той же позе, но мир вокруг него изменился. Страшная, чернильная синева, ползущая по венам, отступила, оставив после себя лишь бледные, синеватые тени под кожей — как память о чуме. Дыхание было ровным, глубоким, грудная клетка поднималась и опускалась в спокойном ритме, а не в тех судорожных, хриплых рывках, что предвещали конец. Я приложила тыльную сторону ладони к его лбу — кожа была прохладной, почти нормальной. Сердце ёкнуло, но не от радости. От леденящего, бездонного вопроса: Что мы сделали? Что за жидкость была в том шприце? Это было не выздоровление. Это была замена одной тайны на другую.

Томас не задержался ни на секунду. Едва выбравшись из ямы, он, столкнувшись у хижин с мрачным Минхо, тут же умчался с ним в сторону Ворот. Его лицо, мелькнувшее в проёме двери, горело новой, лихорадочной решимостью, которая казалась теперь не наивной, а пугающей. В лазарете хозяйничали Джефф и Клинт, перевязывая окровавленную руку мясника, который в панике чуть не отсек себе палец топором. Их взгляды, брошенные на меня поверх головы пациента, были полны немого, усталого вопроса, на который у меня не было ответа.

Со мной оставалась Тереза. Она стояла у стола, не прикасаясь ни к чему, её пальцы бесцельно перебирали край грубой ткани. Её взгляд был прикован к Альби, но мысли витали где-то за пределами этих стен, в том прошлом, которое только она одна, казалось, помнила обрывками.

— Сходи, — тихо сказала я, не отрываясь от контроля пульса Альби. — Найди Ньюта. И Томаса, когда он вернётся. Скажи им… скажи, что Альби очнулся. Или вот-вот очнётся. И что… ему нужно поговорить. С Томасом. Лично.

Она кивнула, одно короткое, беззвучное движение подбородка, и выскользнула за дверь, как призрак, растворяясь в утреннем свете. Я осталась одна. Вернее, не одна — с Альби, с его ровным дыханием и со свинцовым, тошнотворным предчувствием в самой глубине желудка. Его пробуждение не сулило ничего хорошего. Ничего простого. Я это знала.

Я ждала. Проверяла его зрачковую реакцию на свет (нормальная), слушала лёгкие (чистые), поправляла одеяло. И дождалась.

В лазарет не вошли — ворвались. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Ньют, его лицо было напряжённой маской, и за ним — Томас, запыхавшийся, с глазами, горящими как угли.

— Нелли, ты не представляешь! — выдохнул Томас, даже не поздоровавшись. — Мы с Минхо, мы нашли… мы разгадали! Паттерн в смене секций, он не случайный! Выход, он в…

— Замолчи. - сухой, почти мёртвый голос алби

Голос был тихим. Хриплым, как скрип сухого дерева на ветру. Но он прозвучал с такой неоспоримой, древней силой, что перекрыл весь пыл Томаса на корню, словно захлопнул крышку.

Альби открыл глаза. Не те чёрные, пустые озёра безумия. Обычные, запавшие, опоясанные сеткой глубоких морщин. Но в них была не усталость. В них было знание. Столько знания, столько выстраданной, горькой правды, что от его взгляда по коже побежали мурашки. Он смотрел прямо на Томаса, не мигая.

— Я всё вспомнил, — прошептал он. Каждое слово давалось с усилием, вытаскивалось из самых потаённых, запечатанных глубин памяти. — Всё до последней чёртовой детали. Тебя. Её. WICKED. Лаборатории. Испытания. — Он сделал паузу, собирая силы. — Ты… ты всегда был их любимым проектом. Их «первым образцом». Золотым мальчиком. Ты и Тереза. Вы работали на них. Вместе. Вы… отправили нас всех сюда. Вы наблюдали. Вы собирали данные. Наши страхи, наши смерти, нашу борьбу… для вас это были просто строчки в отчёте.

Я застыла. Буквально. Воздух застыл в лёгких. Кровь застыла в жилах. В голове, с ледяной, безжалостной чёткостью, пронеслись образы. Все лица. Все раны, что я перевязывала за два года. Бен с его чёрными, ничего не видящими глазами в последний миг. Мальчишки, чьи имена я так и не узнала, чьи тела уносили из Лабиринта обрывками. Боль, страх, грязь, слёзы — всё, чем был наполнен Глэйд. И ответственность за каждый прожитый здесь в ужасе день, за каждую потерянную жизнь, лежала и на них. На Томасе. На Терезе. Мои пальцы сами собой сжались в кулаки так, что ногти впились в кожу ладоней, оставляя полумесяцы.

Их этого ледяного оцепенения меня вырвал не крик, а нарастающий, низкий гул, пришедший снаружи. Как ропот разбуженного гиганта. Потом отдельные выкрики, сливающиеся в единый, панический вопль. Мы выбежали из лазарета, все четверо, даже Альби сделал невероятное усилие и приподнялся на локте.

Толпа столпилась не у лифта. Все смотрели в одну сторону — на ворота Лабиринта. И на небо. Солнце, оранжевое и размытое, неумолимо катилось к линии исполинских каменных стен. К закату.

Я зашипела сквозь стиснутые зубы, развернулась и бросилась обратно в лазарет. Мой мозг, отточенный на кризисах и катастрофах, переключился в режим чистой логики, отбросив шок и боль. Собирай пазл: Закат. Лабиринт не закрывается. Значит, Гриверы выйдут. Не в своё время. Сейчас. Сюда.
Я схватила свою прочную холщовую сумку, ту самую, что всегда была со мной. И начала сметать в неё всё подряд, не глядя: рулоны бинтов, склянки с едкими антисептиками, пузырьки с густыми обезболивающими отварами, скальпели, упаковки хирургических ниток, даже грубый спирт. Руки действовали сами, быстро, эффективно, без единого лишнего движения.

Когда я выскочила обратно, сумка тяжело била по бедру. Ньют уже был у ворот, его фигура выделялась на фоне тёмного проёма. К нему подбежали Томас и Тереза. Я встала рядом, чувствуя, как земля под ногами словно vibrate от далёкого, но приближающегося гула. Толпа гудела, как растревоженный улей.

— Они не закрываются! — закричал прямо в лицо Ньюту молодой строитель, его глаза были полы ужаса. — Стены! Они не двигаются! Ни одна!

И тогда грянул грохот. Но не тот, привычный, скрежещущий звук смыкающихся плит. Это был низкий, протяжный, всеобъемлющий рокот, исходящий ото всех сторон света сразу. Все ворота Лабиринта, все видимые проходы, что опоясывали Глэйд, начали медленно, с тяжёлым скрипом, открываться. Шире, чем когда-либо прежде. Раскрывая чёрные, бездонные пасти, которые вели прямиком в самое сердце кошмара.

На секунду воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Казалось, даже ветер замер.
И её разрезал голос Томаса. Не крик. Чёткий, твёрдый, не терпящий возражений командный тон, которого я раньше у него не слышала:

— Ньют, Нел — за оружием в кузницу! Быстро! Остальные, кто не может драться, — в Зал Совета, баррикадировать двери! Кто может — тащите туда всю еду, воду, что найдёте! Мы с Терезой — за Альби!

Он не спрашивал. Он отдавал приказы. И в его голосе, внезапно, была та самая неоспоримая правота лидера, перед которой отступает даже всепоглощающий страх.

Я не видела Гриверов. Но я чувствовала их приближение в самой кости. В сжавшемся желудке, в мурашках на спине, в том, как воздух стал густым и пахнущим металлом и гнилью. Я застыла, вглядываясь в один из чёрных прямоугольников в стене, из которого, казалось, вот-вот хлынет сама тьма и сомнёт нас всех.

Ньют схватил меня выше локтя, его пальцы впились в мышцу.

— Двигайся, Нел! — его рывок был резким, почти болезненным, и он вывел меня из ступора.

Мы побежали. К кузнице, к жалкому арсеналу Глэйда: копья с самодельными наконечниками, дубины с вбитыми гвоздями, ножи, заточенные до бритвенной остроты. Крики позади нас стали громче, слились в сплошной вопль ужаса и боли. Они уже здесь. Нужно быть быстрее. Надо успеть.

То, что началось дальше, нельзя было назвать битвой. Это был ад. Суматоха, в которой невозможно было отличить крик друга от рева чудовища. Звон металла о металл, треск ломающегося дерева, приглушённые удары и отчаянные вопли. Мы, нагруженные оружием, пробивались сквозь этот хаос к Залу Совета — самой массивной, бревенчатой постройке. Я, цепляясь одной рукой за ремень сумки, другой хватала за одежду оглушённых, сбитых с ног парней, помогала им подняться, тащила за собой раненого, у которого из плеча сочилась кровь. Мы бежали, спотыкаясь о обломки, а за нами, ломая хижины, как карточные домики, снося заборы, ползли, скрежеща и рыча, тени Гриверов. Их металлические тела отливали тусклым блеском в последних лучах солнца.

Один из них, низкий и стремительный, почти настиг наш хвост. Тереза, бежавшая рядом со мной, резко развернулась на бегу. В её руке мелькнула маленькая стеклянная ампула. Она швырнула её с невероятной точностью. Ампула разбилась о хитиновый панцирь Гривера, и содержимое — прозрачная, маслянистая жидкость — вспыхнуло ослепительно-белым, яростным пламенем. Гривер завыл, высоко и пронзительно, откатываясь, охваченный огнём. Другого, пытавшегося отрезать нам путь, Томас встретил на полном ходу, вогнав длинное копьё в щель между брюшными пластинами. Раздался скрежет, визг, но чудовище не остановилось, вырвав древко, и мы, не оглядываясь на результат, в последнем отчаянном рывке влетели в Зал Совета. Две дюжины рук с силой захлопнули тяжелые дубовые двери, и мы подперли их всем, что нашло под руку: столом, скамьями, ящиками с инструментами.

Наступила тишина. Прерывистая, давящая, густая от пыли, крови и страха. Мы стояли, слушая. Снаружи — скрежет, тяжёлые, мерные шаги, удары по стенам. Они ходили там. Искали. Пытались пробиться.

И тогда один удар пришёлся не в дверь. Он пришёлся в саму стену, в нескольких футах от неё. Дерево с треском разлетелось, и через образовавшуюся дыру, обсыпая нас щепками, ворвался металлический отросток, похожий на гигантскую, иззубренную клешню. Он нащупал в полумгле, схватил и рванул на себя. Чак, стоявший ближе всех к стене, вскрикнул — коротко, по-детски — и его тело потащило к пролому.

Я закричала. Не слово. Чистый, животный вопль. Бросив дубину, которую судорожно сжимала, я бросилась вперёд и вцепилась обеими руками в руку Чака, упираясь ногами в неровный деревянный пол.

— ДЕРЖИТЕ ЕГО! ПОМОГИТЕ!

Остальные опомнились мгновенно. Несколько парней навалились на меня, создавая живую цепь. Наш вес противостоял чудовищной силе с той стороны. А с другой стороны комнаты, шатаясь, поднялся Альби. Его лицо было пепельным, каждое движение давалось через боль, но в глазах горел последний, прощальный огонь решимости. Он поднял тяжёлый пожарный топор, который кто-то притащил в зал, откашлялся и со всего размаха, с хриплым, разрывающимся криком, обрушил его на основание клешни, впившейся в стену. Раздался оглушительный, металлический ЛЯЗГ, звон и треск. Клешня дёрнулась, её хватка ослабла на долю секунды. Мы все разом рванули на себя. Чак вылетел из захвата и, рыдая от боли и шока, откатился вглубь комнаты, в объятия других.

Мы уже начали переводить дух, обливаясь холодным потом, глядя на сломанную, но всё ещё торчащую из стены конечность, когда новый, сокрушительный удар обрушил часть стены прямо рядом с тем местом, где стоял Альби. Из облака пыли и летящих щепок вынырнула другая, более массивная клешня. Она не цеплялась — она обхватила Альби за туловище, как клещи, и рванула его назад, в пролом, со скоростью, не оставляющей шанса.

— АЛЬБИ! — заорал Томас, бросившись вперёд. Его пальцы лишь скользнули по грубой ткани рубахи, не зацепившись. Он не успел. Никто не успел. Альби исчез в темноте за стеной, унесённый в скрежет, рёв и непроглядную тьму.

Потом… наступила тишина. Слишком резкая. Слишком полная. Скребущие звуки удалились. Рёв стих, сменившись лишь шелестом развалин и тихими стонами раненых. Они ушли. Забрав свою добычу. Свою жертву. Свою… плату.

Кто-то осторожно, дрожащими руками, отодвинул подпорку у двери. Я первая вышла наружу, шатаясь, как пьяная.

Наш дом. Наш Глэйд. Его не было. То, что открылось взгляду, было кладбищем. Хижины лежали грудами битых брёвен и растерзанной соломы. Огород был втоптан в грязь, превращён в месиво. Столовая под навесом — груда обломков. Костёр разметан, угли потухли и остыли. Везде валялись осколки глиняной посуды, обрывки одежды, чьи-то потерянные, ненужные теперь вещи. И тишина. Мёртвая, пугающая, неестественная тишина, нарушаемая лишь всхлипами и приглушёнными стонами.

Я стояла посреди этого апокалипсиса, и мысли в голове бушевали хаотичным, бешеным вихрем, не находя выхода: Сколько? Сколько погибло? Кого я только что видела живым, а теперь нет? Герольд? Кай? Джей? Почему мы? За что? Что дальше? Куда идти? Некуда. Лабиринт открыт. Они там. Мы все умрём. Сейчас или позже. Бесполезно…

Кто-то взял меня за руку. Не схватил. Взял. Тёплая, твёрдая, знакомая ладонь обхватила мои ледяные, дрожащие пальцы. Ньют. Он не сказал ни слова. Не произнёс ни одного пустого «всё будет хорошо». Он просто стоял рядом, плечом к плечу, глядя на те же руины, что и я. И его присутствие — молчаливое, непоколебимое, тяжёлое, как камень, — было единственным якорем в этом абсолютном крушении всех миров. Вихрь в голове схлынул, сменившись леденящей, но пронзительно ясной пустотой. Правда. Сейчас это неважно. Сейчас не время для паники или слёз. Сейчас нужно считать живых. Нужно найти раненых. Нужно остановить кровь, наложить шины, успокоить шоковых. Нужно… выживать. Сейчас. В эту секунду.

Я медленно обвела взглядом уцелевших, по одному выползающих из Зала Совета. Лица в шоке, в грязи, в запёкшейся и свежей крови. И среди этих лиц — пустые места. Пробелы. Те, кого не было. Те, кого я не смогла спасти — ни своими знаниями, ни сывороткой, ни собственным телом, брошенным в последнюю секунду. Я ничего не могла для них сделать. Ничего.

Я подняла глаза на Ньюта. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни упрёка за мою беспомощность, ни фальшивых слов утешения. Было лишь полное, бездонное, разделённое понимание. Он видел ту же картину. Носил в себе тот же груз ответственности и того же горького, бесполезного сожаления. И это понимание, это молчаливое соучастие в катастрофе, было единственным, что не давало коленям подломиться и рухнуть на землю здесь, среди обломков всего, что мы два года называли домом и безопасностью.