Без ориентира

Весь день был сплошной, выматывающей агонией. Не моей — его. Альби. Я носилась по лазарету, от полок к его койке и обратно, в руках — мокрые тряпки, отвары, инструменты, которые становились всё бесполезнее. День превратился в борьбу с невидимым врагом, который методично и жестоко выигрывал каждую минуту.

Сначала — просто жар. Высокая, упрямая температура, которую не брали никакие примочки из коры. Потом — вены. Из-под тонкой, вспотевшей кожи на руках и висках начали проступать сине-чёрные прожилки, словно под ней растекалась чернильная тушь. Самый страшный признак. Затем глаза. Белки затягивались мутной, серо-чёрной плёнкой, зрачки почти не различимы. И бред. Несвязный, пугающий поток слов, имён, команд, обрывков на непонятном языке. Он кричал, метался, пытался встать. Силы, оставшиеся в его иссохшем теле, были нечеловеческими. Джефф и Клинт, их лица серые от бессонницы и страха, снова и снова привязывали его к койке толстыми кожаными ремнями, которые скрипели под его рывками.

Я стояла посреди этого ада, сжимая в руках блокнот. Мой блокнот. На страницах — аккуратные столбцы симптомов, перечни применённых трав, температурные графики, нарисованные дрожащей рукой. И напротив каждого пункта — жирный, размашистый крест. Не работает. Не помогает. Бесполезно.

Пустота. В блокноте. В голове. Всё, что я знала, всё, что мои руки помнили делать, — оказалось прахом. Против этого яда, этого методичного распада, у меня не было ничего. Ни формулы, ни сыворотки, ни даже намёка на решение.

Бессилие поднялось из желудка комом, горячей, удушающей волной. Оно смешалось с яростью — на себя, на этот проклятый лабиринт, на невидимых создателей этого кошмара. И прежде чем я осознала, что делаю, моя рука отправила блокнот в полёт. Я не бросила его. Я швырнула со всей силой отчаяния, которая копилась часами.

Он пролетел по воздуху, страницы захлопали, как крылья испуганной птицы, и приземлился с глухим, унизительным стуком прямо у ног Ньюта, который в этот момент как раз открывал дверь.

Тишина. Гулкая, неловкая. Ньют замер на пороге, его взгляд перешёл с лежащего на полу блокнота на моё лицо, искажённое яростью и стыдом. Джефф и Клинт замерли у койки Альби. В глазах Терезы, стоявшей за Ньютом, мелькнуло что-то похожее на понимание. А Томас выглядел просто шокированным.

— Прости… — вырвалось у меня, голос сорвался, стал тонким, детским. — Это… я нечаянно. Я не хотела… — Я не могла договорить. Потому что хотела. Очень хотела швырнуть. Но не ему под ноги.

Ньют не сказал ни слова. Он просто наклонился, поднял блокнот, отряхнул с обложки невидимую пыль и положил его на ближайший стол. Его движения были медленными, обдуманными, и в них не было ни упрёка, ни гнева. Была лишь та же усталость, что и у меня, только лучше скрытая.

— Он умирает, — сказала я, уже не в силах смотреть ему в глаза, уставившись в пол. Голос был пустым, как этот блокнот. — Температура за сорок. Некроз пошёл по кровеносной системе. Чёрные вены, чёрные глаза… Это системное отравление. Я перепробовала всё, Ньют. Всё, что у нас есть. Все травы, все отвары. Мои знания… — я жестом показала на полки, — они словно обрезаны. Я знаю, как лечить порез и сбить жар. Но как бороться с этим… этой запрограммированной смертью… У меня нет ответа. Нигде.

Томас осторожно переступил порог, его взгляд скользнул по привязанному, бьющемуся в бреду Альби.
— Тереза сказала, — начал он, и в его голосе была осторожная надежда, — что у неё были сыворотки. В WICKED. Она работала с ними. У неё были противоядия. От укуса Гривера. Она предлагает… попробовать.

Молчание стало ещё гуще. Все взгляды устремились к Терезе. Она стояла, скрестив руки, и кивнула, один раз, коротко и чётко.
— Это был протокол, — тихо сказала она. Её голос был хрипловатым, неиспользуемым. — На случай инцидента. У меня… в памяти есть формула. Процедура. Это может сработать. Может.

— «Может», — повторила я, и в моём голосе зазвучала горечь. — Прекрасное слово для игры в русскую руку. Ты уверена, Тереза? На все сто? Или это просто ещё один обрывок, как у меня? Воспоминание, которое может оказаться ложным? Вколоть ему неизвестную жидкость от тех, кто его сюда поместил и отравил? Это не лечение. Это — следующий этап эксперимента. На нём.

— У нас нет выбора! — выпалил Томас, его терпение лопнуло. — Смотри на него! Он умрёт! Умрёт сегодня, завтра! Это не выбор, это констатация факта!

— Выбор есть ВСЕГДА! — я повернулась к нему, и в глазах, наверное, горел тот же огонь отчаяния. — Выбор — дать ему умереть, не превратив в подопытное животное до последнего вздоха! Ты понимаешь, что предлагаешь? Ты веришь им? Им, которые стёрли нам память, загнали в эту клетку и выпустили сюда монстров? Да ты сам не знаешь, во что веришь!

Я отвернулась, запустила пальцы в волосы у висков, с силой откинула их назад, будто пытаясь отогнать наваждение. Голова раскалывалась.
— Ньют… — я прошептала, уже не в силах спорить, ища в нём опору, судью, что угодно. — Это конечная. Тупик. Любое движение — прыжок в пропасть. Я… я не могу..

Я посмотрела на него. Искала в его лице ответ. Одобрение, которое даст мне силы взять на себя этот грех. Или запрет, который снимет с меня ответственность. Его взгляд был тяжёлым, как свинец. Он видел всё: и моё поражение, и отчаяние Томаса, и призрачный шанс в лице Терезы. Он медленно, будему каждое движение давалось с трудом, кивнул. Ни «да». Ни «нет». Это был кивок принятия. «Как решишь, я буду рядом. Последствия — тоже».

Воздух вырвался из моих лёгких. Я развернулась, подошла к столу, где Тереза уже положила небольшой, герметичный шприц с прозрачной жидкостью. Взяла его. Холодный. Безликий. Решающий.

Подошла к койке. Попросила Клиента и Джеффа ослабить верхний ремень, дающий доступ к шее. Их руки дрожали. Моя левая, сжимавшая шприц, — нет. В ней была странная, ледяная твёрдость, рождённая в бездне отчаяния.

И в тот миг, когда ремень ослаб, тело Альби взорвалось последней, адской силой. Его рука, тонкая и жилистая, рванулась вперёд с нечеловеческой скоростью. Пальцы, холодные и сухие, как когти, впились мне в запястье. А в другой его руке, вынырнувшей из-под простыни, блеснуло лезвие. Скальпель. Мой собственный, потерянный в суматохе.

Всё случилось за долю секунды. Чёрные, пустые глаза. Оскал. Взмах лезвия. Я не думала. Инстинкт выживания и медицинская точность слились воедино. Вместо того чтобы вырываться, я рванула захваченную руку на себя, подтягивая его шею ближе, и левой рукой, не целясь, на ощупь, вогнала иглу шприца глубоко в бок его шеи, в яремную ямку. Большой палец нажал на поршень. До щелчка. До пустоты.

Всё.

Альби застыл. Хватка ослабла. Скальпель с тихим звоном упал на каменный пол. Его глаза закатились, тело обмякло, повиснув на ремнях. Тишина, нарушаемая только нашим прерывистым дыханием.

Клинт и Джефф, бледные как смерть, уложили его, затянули ремни. Я стояла, не двигаясь, глядя на капли его тёмной, почти чёрной крови на своих пальцах и на полу. Потом развернулась и пошла к умывальнику. Холодная вода текла по коже, смывая кровь, но не смывая чувства ледяной пустоты и тяжести в груди. Я терла руки, пока они не онемели от холода.

Дверь распахнулась с силой. Галли. Он окинул лазарет одним оценивающим взглядом, задержался на бесчувственном Альби, на нас — застывших, потрёпанных — и его лицо исказилось гримасой торжествующей праведности.

— Представление окончено? — прогремел он. — Пора по местам. Нарушители — в Яму. Обоих. — Его палец указал на меня и Томаса. — За самовольный выход. Чтобы другим неповадно было.

Как я могла забыть про него, — тупо подумала я. В хаосе отчаяния и борьбы за жизнь я вытеснила эту неотвратимую расплату.

— Галли, подожди, — попытался вступить Томас. — Мы же пытались…
— Молчать! — рык Галли перекрыл все аргументы. — Правила писаны для всех! Или ты хочешь, чтобы завтра каждый, кому не лень, носился по Лабиринту? Порядок! Он — всё, что у нас есть! В Яму! Без разговоров!

Его воля, подкреплённая страхом перед хаосом, была железной. Нас вывели из лазарета и повели через Глэйд к знакомой, ненавистной яме — сырому земляному колодцу с тяжёлой решёткой вместо крышки. Галли сам отодвинул её со скрежетом.
— Вниз. Одумайтесь.

Мы спустились по скользкой верёвке в холод и сырость. Крышка захлопнулась над головой, отрезав свет, оставив лишь запах влажной земли и редкие лучи, пробивавшиеся сквозь щели.

Мы сидели в темноте, прислонившись к холодным земляным стенам. Отчаяние от провала смешалось с унижением наказания в один густой, горький ком в горле.

Потом у решётки — шорох. И испуганный шёпот:
— Эй… вы тут?
К щели приникло лицо Чака. Он озирался, как контрабандист, затем просунул внутрь узелок из тряпки.
— Держите. Это… вам. Чтобы силы были. — Он говорил быстро, путано. — Бегать… вы же ещё будете бегать, да? Натощак неудобно.
— Чак, спасибо, но… — начал Томас.
— А, не надо! — Чак махнул рукой, отмахиваясь от благодарности. — Знаю, Галли… он за порядок. Но… — он понизил голос до конспиративного шёпота, — у меня тут фигурка. — Он показал в щель маленькую, грубо вырезанную из дерева фигурку человечка. — Сам вырезал. Не очень, но… Я не помню их. Родителей. Вообще. Ни лица, ни имени. Пустота. Но когда режу, думаю… вот бы им подарить. Знаете, будто бы они где-то есть. И будто бы я для них… не пустое место. — Он замолчал, смущённо. — Ну, в общем. Ешьте. И… не сдавайтесь. Вы… вы не одни такие. Кто помнит не всё.

Он сунул ещё пару лепёшек и исчез, словно тень. Мы сидели в темноте, сжимая в руках тёплый, пахнущий дымом хлеб и маленькую, неловкую деревянную фигурку. Слова Чака, такие простые и такие пронзительные, висели в сыром воздухе ямы. Они не снимали тяжести. Но в них была щель. Маленькая трещина в мраке. Напоминание, что даже здесь, в этом мире правил и наказаний, есть тихие точки человечности. Не громкой героики, а простого, наивного сочувствия. И что иногда память — это не то, что было, а то, что ты хотел бы, чтобы было.

Я отломила кусок лепёшки. Вкус был ясным, реальным якорем в этом море неопределённости. Мы ели молча, слушая биение собственных сердец и далёкий гул Глэйда над головой, не зная, что ждёт нас, когда эта крышка снова откроется.