Без ориентира

Сон не был убежищем. Он был продолжением кошмара наяву, только в более причудливых, искажённых декорациях. На смену лицу Бена с его чёрными зрачками пришло нечто безликое — скрежещущая тень, составленная из лязга металла, вибрации камня и слепой, хищной ярости. Гривер. Не один. Десятки. Они вытекали из каждой щели, каждого тёмного угла Лабиринта в моём сознании, и я бежала по бесконечному, сужающемуся коридору, чувствуя, как холодный пол дрожит под босыми ногами от их тяжёлых, синхронных шагов. Проснулась я не от крика, а от резкого, судорожного вздоха, вцепившись левой рукой в край простыни так, что пальцы онемели. Правая рука в гипсе отозвалась тупой, но уже терпимой болью — не острой вспышкой, а глухим, постоянным гулом, фоном к существованию. Этого было достаточно. Больше лежать нельзя.

Я настояла вернуться к работе в лазарете. Хотя бы к минимальной: сортировать травы, проверять настои, следить за стерильностью бинтов. Джефф и Клинт смотрели на меня с немым неодобрением, но я проигнорировала их. Безделье, эта вынужденная пассивность, сводила с ума куда сильнее любой физической боли. Активность, даже такая монотонная, была спасательным кругом. Я стояла у грубого деревянного стола, левой, ещё не до конца послушной рукой раскладывая высушенные листья и соцветия по аккуратным кучкам: противовоспалительные (ромашка, кора ивы), успокаивающие (мята, мелисса), стимулирующие (что-то горькое, с колючими листьями, чьё название я помнила, но происхождение — нет). Ритуал классификации успокаивал. Здесь был порядок. Здесь я всё ещё что-то контролировала.

И тогда завыла сирена.

Я замерла, тонкий листок какого-то папоротника застрял между пальцами. Слишком рано. Не по графику. Нарушение рутины в Глэде никогда не сулило ничего хорошего. Ледяная, знакомая игла страха прошла от копчика до затылка. Значит, что-то идёт не так. Снова.

Я вышла, протиснувшись в дверной проём. Уже гудела толпа, стекавшаяся к чёрному квадрату лифта на лужайке. Лица были не любопытными, как обычно при прибытии новичка, а напряжёнными, встревоженными. Нарушение расписания — это угроза. Ньют и Галли уже стояли в первых рядах, их позы — собранные, готовые — говорили сами за себя. Я прижалась к стене ближайшей хижины, чуть в стороне от общего потока, инстинктивно прижимая здоровую руку к груди, будто могла защитить себя от грядущей неожиданности физическим барьером.

Двери с привычным, но от этого не менее жутким шипением отъехали вверх.
Тишина, наступившая после гула сирены, стала вдруг оглушительной, звенящей.
Внутри, в полумгле, лежала фигура. Но очертания были другими. Не мужскими.
Женскими.
Второй раз за всё время.

Тишина взорвалась сдержанным, приглушённым гулом изумления. Девушка. Ещё одна.

Ньют первым пришёл в себя, подавив в себе то же оцепенение, что сковало остальных. Он шагнул в лифт осторожно, как подходят к раненому, но опасному зверю. Остальные затаили дыхание. Он наклонился, два пальца прижал к её шее, проверяя пульс. Потом его взгляд упал на её руку, сжатую в тугой, неестественный кулак даже в бессознании. Аккуратно, без усилия, он разжал холодные пальцы. В ладони лежал смятый клочок бумаги. Ньют выпрямился, вышел из лифта на свет и развернул записку. Глаза пробежали по строчкам, и его лицо, обычно такое выразительное, стало каменной маской, непроницаемой и холодной. Он поднял взгляд и прошептал так, чтобы слышали только стоящие вплотную — я, Галли, пара других:

— «Она последняя. Больше не будет».

И в этот момент девушка на полу лифта зашевелилась. Её веки дрогнули, она судорожно, с хрипом вдохнула, и, не открывая глаз, выдохнула одно-единственное слово. Оно прозвучало на удивление чётко и ясно в этой гробовой тишине:

— Томас…

И сознание отпустило её снова. Она обмякла, погрузившись в беспамятство, более глубокое, чем прежде.

Все взгляды, как по команде, устремились на Томаса. Он стоял чуть позади, бледный, с широко раскрытыми глазами, в которых читался чистый, немой шок. Он не делал ни шагу вперёд.
Галли фыркнул, разводя руками с театральным, «я-же-говорил» видом.

— И это я перегибаю? — проворчал он громко, кивая в сторону Томаса. — Он — магнит для всякой странности. Угроза, я говорил!

Я закатила глаза, пробираясь вперёд сквозь толпу.
— Праздные разговоры в сторону, — отрезала я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировала. — Сейчас не время. Отнести её в лазарет. И осторожно, чёрт возьми. Она не мешок с картошкой.

---

В лазарете снова витала тайна, густая и нездоровая, как запах некоторых моих лекарственных грибов. Девушка лежала на моей собственной койке, бледная, почти прозрачная, с синеватыми тенями под закрытыми глазами и тёмными, спутанными волосами, раскинувшимися на подушке. Я проверила всё, что могла с одной рукой: пульс — ровный, несколько замедленный. Дыхание — стабильное, глубокое. Зрачки под приподнятыми веками реагировали на свет, но вяло. Ни переломов, ни серьёзных ран, ни следов борьбы. Но она не просыпалась. Это была не естественная слабость после шока. Это была глубокая, неестественная кома. Как будто её не просто усыпили, а выключили. Как прибор. От этой мысли по спине побежали мурашки.

Дверь скрипнула, впуская троих: Ньюта, Минхо и самого Томаса. Воздух в маленькой комнате сразу стал гуще, тяжелее дышать.

— Как она? — спросил Ньют, сделав шаг вперёд, но остановившись в почтительном отдалении от койки, уважая моё рабочее пространство.

— Стабильно, — ответила я, не отрываясь от её запястья, где я проверяла тот самый слабый, но ровный пульс. — Физически — в порядке. Но не приходит в сознание. Это… ненормально. Организм работает, а сознание отключено. Как будто её держат на самой грани сна и яви. Искусственно.

Ньют кивнул, его взгляд скользнул с бледного лица девушки на Томаса, который стоял у порога, будто боясь переступить его.

— Узнаёшь её? — спросил Ньют прямо
.
Томас, казалось, вглядывался в её черты впервые в жизни. Он медленно, с искренним, неподдельным недоумением, покачал головой.

— Нет. Совсем. Ни капли.

— А вот она тебя, видимо, знает, — тихо, но отчётливо произнёс Ньют.

Слова повисли в воздухе тяжёлым, неоспоримым намёком, звенели громче любого обвинения.

Томас и Минхо вскоре ушли — Минхо схватил его за плечо и потащил за собой, бросив на прощание: «Пойдём, салага. Покажу кое-что, о чём знают только Альби, я… и наш картограф». Он кивнул в мою сторону. Мою карту. Тайную, сводную, которую я вела в обход официальных отчётов бегунов. Ту, где соединяла не просто линии поворотов, но и странные аномалии: участки со специфической акустикой, «тёплые» и «холодные» стены по ощущениям, места, где металлический скрежет Гриверов звучал иначе.

Я осталась одна с Ньютом. Вернее, с Ньютом и этой живой, дышащей загадкой на моей койке. Напряжение не спадало, а лишь меняло форму, становясь более личным, более тихим. Я вернулась к столу, снова взяла тяжёлую каменную ступку и пестик, пытаясь одной, неловкой левой рукой растолочь сухие, жёсткие корни для обезболивающей мази. Скрип и хруст раздавались в тишине, звуча неестественно громко.

Ньют наблюдал за мной минутку, молча. Потом тихо вздохнул, подошёл и просто взял у меня из рук ступку с пестиком.

— Давай я. А ты руководи, — сказал он просто, без лишних слов.

Я не стала сопротивляться. Отступила на шаг, прислонившись к полке, и просто смотрела, как его сильные, уверенные руки, привыкшие и к топору, и к нежным побегам, легко и ритмично совершают монотонную работу. Мускулы на его предплечьях плавно играли под кожей.

— Мельче, — сказала я тихо. — Почти в пыль. Иначе не будет действовать.

Он кивнул, не глядя на меня, сосредоточившись на задаче. Тишина между нами была не пустой. Она была насыщенной невысказанными мыслями, тяжёлым знанием, которое мы теперь делили.

— Она тебя пугает, — констатировал он наконец. Не вопросом. Констатацией факта.

— Всё, что приходит оттуда, — я мотнула головой в сторону, где за стенами хижины стоял лифт, — пугает. Но эта… Она нарушает логику. Она знает то, чего знать не должна. Она назвала имя, которое не могла выучить здесь. Это всё равно что я проснулась и сразу назвала бы имя Минхо. Это сбой. Нарушение их собственных правил.

— Их правил? — Ньют поднял на меня взгляд, в его глазах мелькнул интерес.

— WICKED, — выдохнула я, впервые произнеся это пугающее, технократичное имя вслух, прямо здесь, между нами. — Кто бы они ни были. Их метод — стереть память. А у неё… видимо, оставили конкретный кусок. Прицельно. Это не случайность. Это послание..

— Томасу, — закончил он мысль.
— Или про Томаса, — поправила я. — Предупреждение. Приветствие. Проклятие. Кто знает. Но оно адресное. И это делает всё ещё опаснее.

Ньют закончил толочь, высыпал мелкий, однородный порошок в чистую глиняную миску. Потом вытер руки о штаны и повернулся ко мне полностью.

— Твоя рука? Действительно лучше?

— Достаточно, чтобы держать в страхе глупых пациентов и толочь ядовитые корни, — я попыталась сделать легкомысленное выражение лица, но получилось, наверное, жалко.

Он не улыбнулся в ответ. Его взгляд оставался серьёзным, оценивающим, как у полководца, рассматривающего карту перед битвой.

— Минхо прав в одном, — сказал он тихо. — Тебе и Томасу надо в бегуны. Не для геройства. Не для того, чтобы угодить Галли или доказать что-то. Для… симметрии. Чтобы уравновесить эту, — он едва заметно кивнул в сторону спящей девушки. — Чтобы у нас была своя пара. С нашей стороны зеркала. Чтобы видеть то, что видит она. И понимать то, чего не понимает он.

Я открыла рот, чтобы возразить. Сказать, что это безумие, что я сломана, что Лабиринт для меня — воплощение страха. Но слова застряли в горле, застряли комом, потому что в самой глубине, под слоями страха и прагматизма, я понимала: он прав. И от этого осознания стало не по себе, но и… спокойнее. Как будто нашёл правильное, хоть и страшное, решение сложной задачи.

Наше тяжёлое, заряженное молчание было вдруг разорвано криком снаружи, который тут же перерос в нарастающий, встревоженный гул толпы. Мы переглянулись — и выбежали из лазарета.

На лужайке царил хаос. Все, кто был в Глэде, столпились, задрав головы, и смотрели на вышку. А на самой вышке, у самого края, у перил, стояла она. Проснувшаяся. Девушка. Она была бледна как смерть, её тёмные волосы развевались на пронизывающем ветру, а лицо, искажённое гримасой чистого, неконтролируемого ужаса, было обращено к толпе внизу. Она что-то кричала, но слова рвал и уносил ветер, оставляя только отчаянную, немую пантомиму страха. Я не понимала.. Как она проскочила мимо меня за дверь.

И тогда Томас, не раздумывая, рванул вперёд. Он расшвыривал застывших в оцепенении парней, несясь к лестнице, ведущей наверх.

— эй! Это я! Томас! — крикнул он, взбираясь на первую перекладину.
Имя вырвалось у него само собой, интуитивно, как ключ, подобранный к сложному замку.
Она услышала. Её безумный, метущийся взгляд упал на него, и в нём на секунду мелькнуло что-то помимо животного страха — вспышка узнавания, безумное облегчение и тут же — новый, ещё более глубокий ужас. Она что-то крикнула ему в ответ, но звук снова потерялся.

Ньют, оказавшись рядом со мной, скомандовал. Не крикнул, а именно скомандовал, голосом, не терпящим возражений, но без лишней громкости:

— Всем расходиться! На места! Работы невпроворот! Цирк окончен!

Люди нехотя, бросая наверх озабоченные, испуганные взгляды, стали расходиться. Я осталась стоять рядом с Ньютом, не в силах отвести глаз. Мы смотрели, как Томас, медленно, осторожно, как укротитель к обезумевшему зверю, поднимается по зыбкой лестнице к ней — к Терезе. Две тёмные фигуры на фоне исполинских, давящих стен Лабиринта: он, пытающийся достучаться, и она, раздавленная грузом знаний, которые несли в себе смерть.

Ньют тронул меня за локоть.
— Пойдём, — сказал он тихо. — Просто пройдёмся. Воздуха глотнём.

Мы отвернулись от этого немого спектакля и пошли прочь, в сторону дальних плантаций, где никого не было. Следы на сырой земле, тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и далёкими рабочими звуками Глэйда.

Мы шли молча какое-то время. Потом я сказала, глядя себе под ноги:

— Он не знает её имени. Томас. Он смотрел на неё, как на призрака. Никакого узнавания не было. Но она… она его назвала. Как пароль. Как отмычку.

Ньют кивнул, засунув руки глубоко в карманы потрёпанных штанов.
— Это значит, что игра идёт не между нами и этими стенами, — его голос был низким, задумчивым, будто он разгадывал сложную головоломку. — А между ними, теми, кто нас сюда забросил, и… кем-то ещё. Или между разными их частями. Томас и она — фигуры на доске. Пешки или ферзи. А мы…

— Мы — статисты, — закончила я, и голос прозвучал горько. — Фон. Статичный пейзаж в их эксперименте. Или расходный материал.

— Не совсем, — он остановился, глядя куда-то в чащу леса, где уже сгущались вечерние тени. — Ты нарисовала карту, которой у них, возможно, нет. Ты видишь закономерности, которые не заложены в их протокол. Твоя «поломка» — эта самая дезориентация в пространстве — она же и твоя сила, Нел. Ты выпадаешь из их прогнозов. Ты — аномалия в их идеальной системе.

От его слов внутри что-то ёкнуло — странная смесь тепла и леденящей тревоги.
— Может, я и есть та самая поломка, которую они скоро обнаружат и «починят», — прошептала я. — Или просто выведут из уравнения. Как Бена.
Ньют резко повернулся ко мне. В его глазах, обычно таких спокойных, вспыхнула та самая, редкая, стальная решимость, которую я видела лишь несколько раз.

— Тогда мы будем ломать их уравнения вместе, — сказал он просто, без пафоса, как констатировал бы, что трава зелёная. — Они думают, что всё контролируют. Забыли одну вещь. У зверей, которых загнали в клетку, есть только два выхода: сдаться и умереть… или начать грызть прутья. — Он сделал шаг ко мне, и его взгляд был таким прямым и неотвратимым, что от него нельзя было отвернуться. — Мы, — он сказал это слово с весом, — будем грызть прутья. Все, кто остался в здравом уме. Начиная с этой их «последней». Она что-то знает. Что-то важное. И мы это выясним. Не для них. Для нас.

В его словах не было слепого, юношеского оптимизма. Была холодная, расчётливая ясность. Стратегия выживания, мутировавшая в план наступления. И впервые за долгие-долгие месяцы я почувствовала не парализующий страх перед неизвестным, а что-то другое. Острый, колючий, почти профессиональный интерес. Вызов. Задачу, которую нужно решить.

Я посмотрела на него, на его освещённое последними лучами солнца лицо, на твёрдую линию губ и спокойную уверенность во взгляде.

— Ладно, — сказала я тихо, но чётко. — Начнём грызть. Но сначала мне нужно понять, из какого металла эти прутья. И проверить, достаточно ли у меня для этого зубов.

Он почти улыбнулся. Только уголок его рта дрогнул.
— Думаю, твои зубы, Нел, остры как скальпель. Ты просто сама об этом ещё не догадываешься.

Мы снова пошли, уже обратно, к центру Глэйда. Но молчание между нами теперь было другим. Не тяжёлым грузом, а заряженным тишиной перед боем. Полным неозвученных планов, тихой, железной солидарности и странного, нового чувства — мы были не просто жителями Глэйда. Мы были его последним, разумным рубежом обороны. И где-то там, в лазарете или на вышке, лежала и металась разгадка — девушка по имени Тереза, которая могла быть ключом, ловушкой или и тем, и другим одновременно. Но теперь это был уже не просто чужой, пугающий груз. Это была наша загадка. Наша следующая цель. И мы собирались подступиться к ней со всем холодным аналитическим умом и упрямой волей к жизни, на какие только были способны.

А высоко над нами, на фоне багровеющего неба, две тёмные фигуры на вышке всё ещё вели свой тихий, отчаянный диалог, не подозревая, что внизу, на твёрдой земле, для них уже вынесли вердикт: их тайны не останутся их тайнами надолго.