Без ориентира

Рассвет ворвался в Глэйд не триумфальным маршем, а бледной, холодной полосой за серыми тучами. Он не разгонял ночные страхи, а лишь подсвечивал их, делая осязаемыми. Воздух был густым от бессонницы и невысказанного вопроса, висевшего над лужайкой, как проклятие: «Они живы?»

Тишина. Не мирная, а тягостная, выжидательная. Обычного утреннего гула — скрипа колодца, звона инструментов, окликов — не было. Было молчаливое столпотворение у Ворот Лабиринта. Все, кто мог держаться на ногах, собрались там. Строители с застывшими в руках инструментами, повара в запачканных мукой фартуках, садоводы, не глядя теребившие листья растений у ограды.

Впереди, в двух шагах от самого проёма, стоял Ньют. Не прислонившись, не скрестив рук. Он стоял по стойке смирно, будто на посту, и всё его существо было напряжено в одну точку — ту темноту, что таилась между каменных исполинов. Его лицо, обычно такое выразительное, было маской. Только глаза, цвета промытого дождём неба, горели неестественным, лихорадочным блеском. Рядом ёрзал Чак, безостановочно переминаясь с ноги на ногу, его пальцы рвали край рубахи в клочья. Даже Галли не рычал и не строил из себя хозяина положения. Он стоял чуть поодаль, сдвинув брови, и его взгляд, тяжёлый и недоверчивый, тоже был устремлён вглубь.

Надежда. Она была последней, хрупкой свечой в этом ледяном сквозняке ожидания. Её пламя трепетало с каждым вздохом, с каждой минутой, что солнце поднималось выше. И таяло.

И тогда — скрежет. Низкий, рокочущий, знакомый до тошноты гул. Стены, нехотя, будто через силу, начали расходиться.

Тишина сменилась не криком, а коллективным, затаённым вдохом.

В проёме — пустота. Глубокая, непроглядная, равнодушная пустота утреннего Лабиринта. Ни теней, ни звуков. Ничего.

Ньют ахнул — коротко, резко, будто ему воткнули нож под рёбра. Его тело дрогнуло, и он сделал полшага назад, словно от физического удара. Он зажмурился, с силой сжав веки, а когда открыл их снова, в них не осталось ни лихорадки, ни ожидания. Только плоская, бездонная пустота, страшнее любой тьмы за стенами. Пустота принятого приговора.

Чак тихо, по-детски всхлипнул, закрыл лицо руками и отвернулся. Кто-то сзади выругался, грубо, отчаянно. Кто-то просто, без звука, развернулся и побрёл прочь, волоча ноги, как каторжник. Надежда не умерла. Её растоптали. Здесь и сейчас. Коллективное разочарование было таким густым, что им можно было подавиться.

Люди начали расходиться. Медленно, молча, с опущенными головами. Ньют остался. Он не двигался, не отводил взгляда от темноты. Он смотрел в неё, будто пытался силой воли, силой своей немой ярости и боли, вызвать оттуда призраков.

И тогда… движение. Сначала — обман зрения, игра теней от поднимающегося солнца. Потом — чётче. Из самой глубины главного коридора, из-за дальнего поворота, медленно, шатаясь, выползли три… нет, четыре фигуры. Две шли впереди, неся что-то на плечах. Третья ковыляла рядом, странно скособочившись.

Чак, протёрший глаза, взвизгнул. Не крикнул — именно взвизгнул, пронзительно и нечеловечески.
— ОНИ! БОЖЕ… СМОТРИТЕ! ОНИ… ОНИ ЖИВЫ!

Это было как взорвавшаяся бомба. Оцепенение взорвалось изнутри дикой, неконтролируемой волной. Крики. Нечленораздельные вопли. Слёзы. Смех, граничащий с истерикой. Вся толпа разом рванула вперёд, навстречу, сметая всё на пути.

Стали видны детали. Минхо и Томас. Их лица были серыми от усталости и грязи, глаза ввалились, губы потрескались. Они несли на самодельных носилках, свитых из рубах и крепких веток, тело Альби. Оно лежало неподвижно, завёрнутое в тряпьё. А рядом, почти отставая, шла я.

Каждый мой шаг был отдельным преодолением. Я шла, согнувшись вперед, левой рукой прижимая к животу правую, закованную в грязный, разбитый гипс. Вся правая сторона тела горела одним сплошным, пульсирующим костром боли. В висках стучало. Я не видела лиц, только размытые пятна, слышала крики как будто из-под воды.

Нас накрыли. Осторожно, но настойчиво, у меня из-под носа забрали Альби — его понесли в лазарет бегом. Чак налетел на Томаса, захлёбываясь в потоке слов: «Как вы… что было… он живой?..» А ко мне, рассекая толпу, не спеша, шёл Ньют.

Он не бежал. Не улыбался. Его лицо было страшным. Облегчение, такое огромное, что оно казалось отдельной сущностью, боролось в нём с чем-то тёмным и яростным. Он остановился в двух шагах. Близко. Настолько близко, что я видела, как дрожат его ресницы, как напряжены скулы.

— Ты, — начал он. Его голос был тихим, ровным, и от этого каждый звук впивался в кожу, как осколок льда. — Ты. С твоим умом, который всё раскладывает по полочкам. С твоей осторожностью, граничащей с паранойей. С твоим страхом потеряться, который я… я понимал. Ты влетела в закрывающийся Лабиринт. Со сломанной рукой. Зная правило. ЗНАЯ, что это верная смерть. Ради чего? Ради какого… — он искал слово, и оно вырвалось сдавленно, — геройства?

Я не думала. Я не могла больше слушать этот голос, полный боли и упрёка. Я сделала шаг. Один. И просто обняла его. Всем своим грязным, пропахшим потом, страхом и кровью телом прижалась к его груди, уткнулась лицом в ворот его рубахи. Я чувствовала, как он весь вздрогнул и застыл. Как его дыхание перехватило. Вокруг продолжался шум, крики, но здесь, в этом маленьком круге из двух тел, наступила тишина.

Потом его рука поднялась. Не для объятия. Она занеслась и — шлёп! — несильно, но отчётливо дала мне подзатыльник.

— Идиотка, — прошептал он прямо в мои волосы, и его голос наконец рассыпался, потерял всю сталь, став просто сломанным и усталым. — Полная, безнадёжная идиотка.

И только тогда его руки обняли меня. Крепко. Почти болезненно. Будто он боялся, что если ослабит хватку, я рассыплюсь в прах или снова рвану куда-нибудь на верную гибель.

Но Глэйд не терпит долгих передышек. Пока мы, едва живые, стояли, объевшись, пока Джефф и Клинт боролись за жизнь Альби в лазарете, в Зале Совета уже зрела новая буря.

Галли, потерявший на время свой боевой пыл, теперь, в вакууме власти, надулся, как индюк на току. Альби был вне игры. Значит, главный — он. Он и созвал собрание, едва мы переступили порог Глэйда.

Я сидела на грубом деревянном ящике из-под инструментов, прислонившись спиной к холодной стене. Каждая кость, каждый сустав ныл отдельной, изощрённой мелодией боли. Рядом, на таком же ящике, елозил Томас, его глаза всё ещё горели лихорадочным блеском пережитого. Ньют стоял неподалёку, прислонившись к дверному косяку. Его лицо было закрытой книгой, но я видела, как белой полосой напряглись мышцы на его скулах, как сжаты кулаки, спрятанные в карманы.

Галли расхаживал перед нами, как разъярённый медведь в клетке.

— Всё! Всё началось с него! — его палец, толстый и грязный, ткнул в воздух по направлению к Томасу, как копьё. — С самой секунды, как этот огрызок вылез из своего ящика! Бен пропал! Альби теперь чёрт знает в каком состоянии! Лабиринт будто с цепи сорвался! Он — буря! Гроза! Он принёс с собой проклятие!

В его словах не было логики. Была примитивная, животная магия страха: найти причину, найти виноватого, принести его в жертву, чтобы всё стало как прежде.

Ньют медленно поднял голову. Его движение было таким плавным и таким холодным, что в комнате на мгновение похолодало.

— И что ты предлагаешь, Галли? — спросил он. Голос был тихим, но каждый слог отчеканивал по камню. — Конкретно.
— Наказание! — рявкнул Галли, расправляя плечи. — По заслугам! В Яму! До тех пор, пока не поймёт, кто тут хозяин! Его… — палец снова ткнул в Томаса, — и эту дуру, что за ним, как привязанная, в Лабиринт понеслась! Нарушители! Самоубийцы! Они правила топчут, а правила — это всё, что у нас есть!

Я не выдержала и рявкнула,
— Выражения выбирай, а то мало ли как я тебе в следующий раз рану зашью. - по губам прошёл злой оскал, но я тут же подавила его

В комнате повисла тяжёлая, густая тишина. Все взгляды невольно устремились на Минхо. Он стоял у дальней стены, скрестив на груби мощные, исцарапанные руки. Его лицо, обычно такое дерзкое, сейчас было мрачным и непроницаемым.

—  твоё мнение, Минхо? — сказал Ньют. — Ты с ними был там. Видел.

Минхо медленно, будто через силу, перевёл взгляд с Галли на Томаса, потом на меня. Он задержал его на моей сломанной руке, на моём, вероятно, таком же пустом, как у него, лице. Он выдохнул, и этот выдох был полон усталости мира.

— Нет, — сказал он чётко, без колебаний. — В Яму — нет. Это бессмысленно. — Он сделал паузу, собирая мысли. — Но они… они вчера в Лабиринте были. Не просто были — они выжили. Они видели, как он меняется в темноте. Они… — он снова запнулся, будто не веря своим собственным словам, — они одного пришибли. Томас быстр. Бегает почти как я. А девчонка… — он посмотрел прямо на меня, и в его взгляде мелькнуло нечто похожее на уважение, смешанное с недоумением, — у неё голова странная, но работает. Она не просто карты рисует. Она… видит связи. Схемы. — Он повернулся к Ньюту, и его голос приобрёл оттенок деловой необходимости. — Им нужно стать бегунами. Официально. Это не наказание, Галли. Это… использование ресурса. У нас людей не хватает. Альби нет. Бена нет. Нам нужны ноги и глаза. Вот они.

Собрание разошлось, не придя к согласию, оставив в воздухе неразрешённое напряжение, густое и едкое, как дым после пожара. Я молча, не глядя ни на кого, поднялась с ящика. Моё тело протестовало, но я заставила его двигаться. Томас, всё ещё возбуждённый, выскочил за мной, его слова лились потоком, но я их не слышала. Они были просто шумом, фоном к гулу в моей собственной голове. Сзади, из Зала Совета, доносились приглушённые, но резкие голоса — Ньют и Галли снова схлестнулись в споре, который, казалось, никогда не закончится.

Я шла, уставившись в землю перед своими ботинками, видя только пыль, камни, травинки. Томас говорил о выходе, о команде, о том, как мы всё изменим. Его голос был гвоздём, вбиваемым в мою уставшую черепную коробку.

Мы зашли в лазарет. Прохлада, запах трав и спирта — знакомый, почти родной. Я машинально бросила взгляд на полки. Всё на месте. Бинты аккуратно свернуты, склянки стоят в строгом порядке, который знала только я. В этом был покой. Порядок. Контроль.

— …и ты бегаешь, я видел! На спринте ты меня обгонишь! Мы можем быть идеальной парой! Я — скорость, ты — анализ! Мы исследуем сектора, о которых другие и не слышали, мы найдём выход, я это ЧУВСТВУЮ! — Томас не умолкал. Он был как заведённая игрушка.

Я медленно повернулась к нему. Движение далось с трудом.
— Замолчи, — сказала я. Голос вышел тихим, сиплым, но в нём было что-то, что заставило его на секунду приумолкнуть. — Просто прекращай.

Мне было страшно. Не так, как в Лабиринте, когда за спиной скрежетало чудовище. Это был другой страх. Глухой, тоскливый, знакомый. Страх этой бешеной, безрассудной надежды, которую он нёс в себе, как инфекцию. Что если это снова? Что если это те же самые пустые мечтания, что были у Бена, у других, кто сгинул за стенами? Я провела здесь два года. Два года я видела, как надежды зарождаются, крепнут и разбиваются о каменную реальность Лабиринта с тихим, жутким хрустом. Я научилась не надеяться. Надежда — это уязвимость. Надежда — это больно.

— Да ладно тебе, — он попытался улыбнуться, но улыбка получилась натянутой, кривой. — Прекращай сама. Мы ДОЛЖНЫ выбраться! Это же очевидно! Неужели ты не понимаешь? Неужели ты меня не слышишь?

— Слышу, — ответила я, уже отворачиваясь к шкафчику и доставая оттуда стерильную иглу, крепкую нить и свёрток чистых бинтов. — Но не хочу слышать. И приключений мне не нужно. Мне и своих забот хватает.

Мысленно, глядя на его воодушевлённое, неугомонное лицо: Молю о тишине. Чтобы этот голос, этот вечный, неугомонный двигатель внутри тебя, заткнулся хоть на минуту. Дай передышки. Дай просто НИЧЕГО не чувствовать.

— Давай сюда ногу, — приказала я безразличным тоном, указывая на низкую скамью у стены.

Он послушно сел, закатал штанину, обнажив глубокий, рваный порез на икре — сувенир от вчерашней гонки со смертью. Я присела на корточки перед ним, взяла его ногу левой рукой (правая висела бесполезным грузом) и принялась за работу. Промыла рану крепким настоем, который заставил его вздрогнуть. Начала накладывать швы. Мои пальцы делали это сами — уверенно, быстро, без участия сознания. А он, стиснув зубы от боли, снова заговорил.

— Мы можем всё изменить, Нелли. Я это знаю. Ты же умная. У тебя в голове… там целые чертежи. Ты видишь то, чего другие не замечают. Вместе мы… мы сможем разгадать эту шараду. Мы…

— Прекрати, — снова сказала я, не поднимая глаз от своей работы.

Но он был глух. Он был опьянён. Не пойлом Галли, а чем-то более сильным — идеей спасения, собственной избранностью, адреналином, что ещё не выветрился из крови.

Когда я завязала последний узел и отрезала нить, он вскочил на ноги, как на пружинах.
— Подумай! — бросил он на прощание, и в его глазах горел тот самый, пугающий меня, огонь. — Просто подумай! — И он выбежал наружу, в солнечный свет, полный нерастраченной, бьющей через край энергии.

Я осталась стоять на коленях у скамьи, потом медленно поднялась, облокотившись левой рукой о стол. Смотрела в открытую дверь, в яркий, безжалостный прямоугольник дня, который унёс его с собой. И в усталом мозгу, сквозь туман боли и истощения, проскользнула крошечная, предательская мысль: А что если?.. Что если и вправду… стать бегуном? Не просто картографом, который сидит и ждёт данных, а тем, кто их добывает? Я резко, почти физически, оборвала эту мысль. Нет. Это путь в никуда. Это отказ от последних островков контроля. Это признание, что я готова снова рискнуть всем. Ради чего? Ради призрака, за которым гонится этот мальчишка?

Я развернулась и зашла в глубь лазарета, в свой самый тихий, тёмный угол, где стояла моя койка и стол с личными вещами. Но тишины внутри не было. Она взорвалась. Мысли, которые я сдерживала часами, днями, может, месяцами, вырвались наружу, зазвучав в голове не хаотичным потоком, а чётким, горьким, почти поэтичным монологом, обращённым к самой себе и к тому, кто только что ушёл:

Ты просто шум. Обычный, назойливый звон в моих ушах, который я приняла за музыку будущего. Всё, что ты сулишь, — отмету. Выброшу, как выкидываю грязные бинты. Ты — не надежда. Ты — всего лишь слишком давний, знакомый до тошноты страх, прикрывшийся блестящей маской. Все, кого я могла бы полюбить, кому могла бы довериться, кто мне дорог — они уже здесь. Со мной. В этих каменных стенах. Я не пойду за призраком. Прощай, безликий голос перемен. И забудь дорогу в мои сны. Там тебе не рады.

Я присела на край койки, закрыла глаза, прижав ладонь ко лбу. Но внутренний голос не унимался. Он обрёл ритм, странный, навязчивый, похожий на забытое заклинание или плач:

Прошла путь тернистый — и нового не жду.
Ведь я боюсь, что оступлюсь, коль за тобой пойду…
Как же узнать, что уготовано судьбой?
Вдруг, ему я доверюсь — и обернётся всё бедой?
Или он… дух мятежный, что сумел меня понять,
Несёт надежду нашу, тайну разгадать?..

Я открыла глаза и уставилась в потолок из тёмных, шершавых досок. Усталость была такой всеобъемлющей, что границы между мыслями, чувствами и телесной болью стёрлись. Они сплелись в один тягучий, мучительный гул.

Каждый день трудней даётся… Надежда наша здесь умирает.
Знаю я — душа моя меня влечёт… туда, за Лабиринт.
Помоги нам. Дай ответ нам… Кто же ты нам? Покажи нам…

Это последнее «покажи нам» повисло в пустоте комнаты. Оно было обращено в никуда. Или туда, куда ушёл Томас. И к тому самому призрачному «выходу», который он так яростно олицетворял.

Я встала, пошатываясь, подошла к своему столу. На полке стоял пузырёк с густым, тёмным отваром — моим самым сильным успокоительным, почти снотворным. Я взяла его левой рукой. Рука не дрожала. Решение было простым, как уравнение с одним неизвестным. Заглушить этот внутренний диалог. Заглушить предательскую надежду. Заглушить страх перед этой надеждой. Вернуться в знакомую, беспросветную, но предсказуемую реальность Глэйда, где я — лекарь, картограф, островок порядка в хаосе. Где не нужно ни за кем бежать в закрывающийся проход.

Хотя бы до завтра.