Без ориентира

Я проснулась не от света, а от нехватки воздуха. Во сне на меня снова навалился Бен. Не тот Бен, что смеялся у костра, а тот — с чёрными, как смоль, зрачками и пальцами, стальными тисками сжимавшими горло. Я вырвалась из кошмара с хриплым всхлипом, от которого запершило в сухом горле. Сердце колотилось так, будто я только что пересекла весь Глэйд в спринте. Ладонь сама потянулась к шее — ищу синяки, которых уже нет. Потом — к правому предплечью, закованному в жесткий, неудобный гипс. Боль отзывалась тупым, назойливым гулом, вторила стуку сердца. Напоминание: ты сломана. Ты уязвима.

Спать больше не хотелось. В голове стоял тягучий, липкий страх из сновидения. Я сползла с койки, одной левой, неловко натянула на ноги потрёпанные ботинки, не застёгивая их. Рубашку накинула на плечи — застегнуть её с одной рабочей рукой было непосильной задачей. Вышла. Воздух предрассветного Глэйда был холодным, влажным, пахнул озоновой свежестью надвигающегося дождя и прелой листвой. Ни души. Тишина была почти звенящей. Решила прогуляться к опушке леса — может, собрать трав, на которых ещё блестела роса. Хоть какое-то, пусть симулятивное, дело.

Шла, уткнувшись взглядом в землю, и почти наткнулась на них. У самых Ворот, в серой, предрассветной мути, стояли две тёмные фигуры. Я пригнулась, инстинктивно прижимаясь к стене ближайшей хижины. Альби и Минхо. Они не просто стояли. Они снаряжались. Минхо проверял обмотки на ногах, Альби с непроницаемым, каменным лицом смотрел в чёрный зев Лабиринта. До меня донеслись обрывки их тихого, серьёзного разговора:

— …должен знать наверняка, — голос Альби был низким, без эмоций.

— Это безумие. Его там нет. Его уже нет, — отвечал Минхо, но без обычной своей дерзости. В его тоне была покорность.

— Надо искать следы. Или тело. Чтобы другие знали.

Альби кивнул, и они, не оглядываясь, шагнули в темноту. Два силуэта растворились в каменной пасти.

Меня бросило в холодный пот. Он пошёл искать Бена. Нарушая не просто правило. Нарушая саму логику выживания. Это был акт отчаяния или долга — я не знала. Но чувство собственной бесполезности, и так грызущее меня изнутри, сжалось в тугой, болезненный узел под рёбрами. Я развернулась и почти побежала обратно, в лазарет — в своё единственное убежище, место, где я что-то значила.

Джефф и Клинт уже копошились внутри, перетряхивая полки с банками.

— Нелли? Ты чего так рано? — Клинт бросил на меня быстрый взгляд, и его глаза сразу же прилипли к моему гипсу. Взгляд стал профессионально-оценивающим. — Рука беспокоит?

— Немного, — соврала я. — Думала, помогу с перевязкой, разложить свежее…

— Помочь? — Джефф фыркнул, не отрываясь от инвентаризации. — Дорогая, ты сейчас сама — ходячая медицинская проблема. Главный принцип — не навреди. А ты с одной рукой и перекошенным чувством равновесия навредишь. Иди. Отдыхай. Честное слово. Пару дней просто ходи, ешь и спи. Это не просьба, это — приказ старшего по лазарету. — Он наконец посмотрел на меня, и в его глазах не было злобы, только усталая прагматичность.

Я хотела начать спорить и уже открыла рот, но не смогла выговорить и слова.

Они были правы. Чёрт возьми, как же они были правы. Но их правота жгла сильнее любой несправедливости. Я была инструментом, который положили в футляр до лучших времён. И от этого в горле вставал ком.

Я вышла и начала бесцельно бродить по Глэйду, как неприкаянная тень. Подошла к строителям, возводившим новую кладовку: «Нужна помощь? Поддержать, подать?»

— Да отдыхай ты, док! — весело крикнул один из них. — Наработаешься ещё!

На кухне Фрайпан, весь в поту и муке, махнул на меня половником: «Не мешайся под ногами, красотка, с одной рукой ты мне только котёл опрокинешь! Иди, посиди в теньке!»

Каждый такой, в общем-то беззлобный, отказ был маленькой иглой, вонзающейся в и без того растерзанное самолюбие. Меня разъедала изнутри эта вынужденная праздность, эта страшная, унизительная пассивность.

Ноги, будто обладающие собственным разумом, сами принесли меня на плантации. К Ньюту. Он был моей точкой отсчёта, моим человеческим якорем в этом безумном мире. Но даже здесь воздух был густым от напряжения. Ньют, чьё терпение казалось бесконечным, стоял над Томасом, склонившимся над грядкой с какими-то кореньями. Голос Ньюта звучал негромко, но в нём была сталь, и каждое слово было отточенным, как клинок.

— …и я повторяю в последний раз: ты не просто не понимаешь, кто такой Альби. Ты отказываешься понимать. Он не «старый чувак». Он — память. Он — фундамент. Он держит в голове не просто карту, а логику этого места. Без его знаний, без его авторитета, Глэйд развалится на враждующие банды за неделю. Ты понял меня, Томас? Не «может быть». Развалится. И мы все умрём.

— Без него вы бы давно уже выбрались! — вырвалось у Томаса, и он тут же сморщился, увидев, как тень пробежала по лицу Ньюта. Не гнев. Что-то хуже — разочарование.

Я подошла ближе, щурясь от внезапно выглянувшего из-за туч солнца.

— Он прав, — сказала я тихо, останавливаясь так, чтобы они оба меня видели. Моя тень легла между ними. — Альби — это не просто лидер. Он — система. Без системы мы все просто звери в клетке. — Я перевела взгляд на Ньюта, на его сжатые кулаки. — Чем могу помочь? Даже одной. Хоть полоть.

Ньют медленно перевёл на меня взгляд. Гнев в его глазах растаял, сменившись чем-то безмерно усталым и, странным образом, тёплым. Он слабо покачал головой, и уголок его рта дрогнул.

— Твоя помощь сейчас, Нел, — не усугублять перелом. Не геройствовать. Иди, сядь вон на то бревно. В тени. Просто… будь тут.

Нел. Он сказал это. Не «Нелли», не «док». Нел. Один слог, произнесённый его низким, бархатным голосом с такой простой, почти бытовой нежностью, что у меня внутри что-то ёкнуло и расслабилось. Это был не вызов, не прозвище. Это был короткий, интимный код. Знак принадлежности. Знак того, что я здесь — своя. Даже сломанная. Даже бесполезная. Я молча кивнула, чувствуя, как ком в горле понемногу тает, и опустилась на указанное бревно, прислонившись спиной к прохладной древесине.

---

Дождь начался внезапно и яростно. Сперва редкие тяжёлые капли, оставляющие тёмные пятна на пыли, а потом сплошная серая стена, с грохотом обрушившаяся на крыши. Работа замерла. Все, кто был в поле, сбежались под большой навес у столовой. Мы стояли скученной, молчаливой толпой, наблюдая, как потоки воды превращают дорожки в ручьи, а каменные стены Лабиринта становятся тёмными, блестящими, как мокрая кожа чудовища. Вопрос висел в воздухе, густой и невысказанный: Они там. Под этим ливнем.

Томас не выдержал первым. Его голос, сдавленный тревогой, разрезал гул дождя.

— Они… они успеют? До заката?

Ньют, не отрывая взгляда от Ворот, ответил сразу, голосом, не терпящим сомнений:
— Успеют. Альби знает расчёты лучше любого. У них есть запас. Они не опоздают.

— А если они наткнулись на… — Томас не договорил.

— Тихо, — сказала я резче, чем планировала. Все взгляды на секунду устремились ко мне. — Тихо, Томас. Не надо. Не надо это проговаривать.

Мы все боялись. Но страх, произнесённый вслух, становился проклятием. Я видела, как Ньют незаметно сжимает и разжимает пальцы, как его взгляд не отрывается от той точки, где исчезли Альби и Минхо.

Дождь кончился так же внезапно, как начался. Работа возобновилась, но вяло, без души. Каждый то и дело поглядывал на солнце, безжалостно ползущее к краю неба. К закату. Слово стало физическим грузом.

Когда тени стали длинными, лиловыми, и первые предвестники ночи поползли из проходов Лабиринта, у Ворот собралось почти всё мужское население Глэйда. Молча. Даже Галли не орал. Он стоял чуть в стороне, скрестив руки на мощной груди, и его обычно выразительное лицо было пустынным. Я пристроилась рядом с Ньютом, чувствуя, как знакомый холодок страха ползёт по позвоночнику, несмотря на тёплый, влажный воздух.

И тогда раздался звук. Тот самый. Низкий, рокочущий скрежет, от которого содрогалась земля. Стены начали двигаться.

Ньют ахнул, как будто ему ударили в живот. Его плечи сгорбились. В его глазах, обычно таких спокойных, мелькнуло что-то дикое, почти паническое — отчаяние. Надежда умерла. Все вокруг замерли, лица застыли в масках ужаса и покорности судьбе.

— ВОН ОНИ! — крик Томаса был пронзительным, как нож. Он выскочил вперёд, тыча пальцем вглубь сумеречного коридора.

И правда. В самом конце тоннеля, в последних лучах солнца, пробивавшихся сквозь щель наверху, метались две крошечные, искажённые перспективой фигуры. Одна (Минхо, это угадывалось по стремительности движений) тащила на себе другую (Альби), который безвольно волочил ноги по камню.

— Что-то случилось… — прошептал Ньют. И в этом шёпоте было больше леденящего душу ужаса, чем во всех криках мира.

Лабиринт неумолимо продолжал закрываться. Расстояние было чудовищным. Просто физически невозможно. Кто-то в толпе, не выдержав, крикнул: «ДАВАЙ, МИНХО! БЕГИ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ!» Крик подхватили. Сперва один, потом пятеро, потом все. Мы орали, вопили, подбадривали их, топая ногами, как будто нашей энергией могли подтолкнуть их вперёд. Это был хор отчаяния и последней веры.

Моё сердце, и так колотившееся где-то в горле, просто разорвалось, когда они стали ближе. Я смотрела не как подруга или соратник. Я смотрела как лекарь. И видела то, что другие, может, не замечали. Несвязность, размашистость движений Альби. Невозможный наклон головы. Растерянную, паническую скорость Минхо, который тащил не товарища, а груз. Ужалили. Диагноз поставил себя сам, холодный и безошибочный, как скальпель.

И тогда случилось то, на что не было ни логики, ни разрешения.
Томас, будто его отпустила невидимая пружина, рванул с места. Не в сторону. Вперёд. Прямо в сужающуюся щель Ворот.

А моё тело, прежде чем мозг успел выдать хоть одну связную мысль, сорвалось вслед за ним. Это не было решением. Это был рефлекс. Глубокий, древний, мощнее страха, мощнее боли в руке, мощнее всех правил, вбитых в голову. Я слышала рёв, вскрик Ньюта: «НЕЛЛИ! НЕТ!» Слышала общий вопль ужаса сзади. Но в голове гудел только один голос, тихий, безличный, как голос самой судьбы: «Тебе нужно зайти. Ты должна это видеть. Ты можешь изменить исход. Иди.» Это был не голос разума. Это был зов. Приказ из самых глубин, откуда-то из-под пластов стёртой памяти.

Мы влетели в проём, как пули, и с размаху рухнули на каменный пол, завалившись прямо под ноги запыхавшемуся Минхо, едва не сбив его с ног. Позади нас с оглушительным, финальным БУМ-БА-БАХОМ!, от которого затряслась земля, стены сомкнулись навеки. Звук был таким окончательным, что на мгновение воцарилась абсолютная тишина. Мы были в ловушке. В мире Гриверов.

Минхо, увидев нас, не выразил ни капли радости. Его лицо, залитое потом и грязью, исказила чистая, беспримесная ярость. Он задыхался, но каждое слово било, как молот.

— Вы… полные… идиоты! — выдохнул он, с силой всасывая воздух. — Самоубийцы! Конченые! — Его взгляд перебежал с Томаса на меня, на мой гипс, и ярость в его глазах сменилась на секунду немым непониманием. — Ты… с одной… с одной рукой? Ты серьёзно?! ТЫ С ОДНОЙ РУКОЙ СЮДА ПОЛЕЗЛА?!

Я молча, игнорирую его, поднялась. Каждое слово било в цель. Это была чистая, кристаллизованная глупость. Мы нарушили главный закон. Мы подписали себе смертный приговор. Но щёлкающий в ушах адреналин и тот внутренний зов заглушали всё. Я наклонилась к Альби. Моя левая, целая рука потянулась к его шее. Пульс. Есть. Слабый, нитевидный, пугающе медленный. Я не стала откидывать ему веки, чтобы проверить зрачки. Боялась. Боялась увидеть ту самую, всепоглощающую черноту.

— Что случилось? — Томас, оправившись от падения, помогал Минхо подняться.

— Его ужалили, — скрипя зубами, выдавил Минхо. Его глаза были полы дикого, животного страха. — Наткнулись на одного… старого, медленного. Думали, проскочим. Альби… он меня толкнул. Отвлёк. Жало прошло по плечу, скользнуло… но достало. Я едва вытащил. Он терял сознание на ходу.

Спасти его. Надо спасти его. Мысль загорелась во мне ярким, иррациональным пламенем. Несмотря на безнадёжность. Несмотря на всё. Я рванула зубами застёжку на своей вечной сумке через плечо (сделать это одной рукой было пыткой) и вытащила свёрток: чистые бинты и две маленькие склянки. В одной — крепкий спиртовой настой (антисептик). В другой — густой, тёмный отвар из коры и корней (самодельный аналог обезболивающего, почти наркотик). Работая зубами и левой рукой, я разорвала ткань на плече Альби. Картина была ясной. Вокруг прокола — область странной, чёрной, некротической ткани, расходящейся синими прожилками под кожей. Яд.

— Мы не можем его тут оставить, — сказала я, не поднимая головы, поливая рану настоем. — И мы не можем тащить с собой. Он нас всех затормозит, и нас найдут.

— Значит, оставляем, — мрачно, но без колебаний сказал Минхо. В его голосе звучала жестокая, выстраданная правда выживальщика.

— НЕТ! — почти крикнул Томас, хватая Минхо за рукав. — Мы только что ради вас сюда ворвались! Мы рискнули ВСЕМ! Мы должны что-то придумать!

И мы, в этом каменном аду, под аккомпанемент нарастающего вдали скрежета, начали придумывать. Безумный, отчаянный план родился из отчаяния. Лианы. Мы нашли место, где древние, толстые плети спускались со стены, сплетаясь в подобие огромного, ненадёжного гамака. Идея была проста до идиотизма: поднять Альби туда, повыше. Гриверы, ползающие внизу, возможно, не почуют его запах в гуще растительности, не увидят в темноте.

Я осталась внизу, на стреме. Вцепилась левой рукой в выступ стены, прислушиваясь к ночи Лабиринта. Она наступала стремительно, тьма сгущалась почти осязаемо, и с ней приходили звуки. Неясные шорохи. Далекие, металлические скрежеты. Сухой, шелестящий звук чего-то большого, волочащегося по камню.

— Быстрее! — прошипел сверху Минхо, его голос сорвался от паники. — Я чую его! Бля, я чую, он близко!

Я прислушалась. Это была не просто звуковая галлюцинация. Вибрация. Лёгкое, но отчётливое дрожание в камне под моей ладонью. Ровный, тяжёлый ритм. ШАГ. ШАГ. ШАГ.

— Гривер, — сказала я ровным, бесцветным голосом, от которого у меня самой похолодела кровь. — Близко. Очень. Он идёт по нашему сектору.

И тогда Минхо сломался. Инстинкт самосохранения, отточенный сотнями забегов, пересилил всё — долг, товарищество, разум. Он бросил лиану, за которую держался, и просто спрыгнул вниз, в темноту, не глядя.

— Ребят.. Извините. — было всё, что он успел выкрикнуть, прежде чем его фигура метнулась в боковой проход и исчезла.

Томас ахнул, едва не выронив свою часть ноши. Весь вес Альби пришёлся на него и на хлипкие, скрипящие лианы.

— ДЕРЖИ! — закричала я, забыв про всё, и бросилась ему на помощь. Вцепилась одной рукой в плеть, упираясь ногами в стену, пытаясь тянуть, создавать хоть какую-то точку опоры. Камень скользил под подошвами. Гравитация тянула Альби вниз, к нам, к смерти.

И тогда он показался. В конце нашего коридора, освещённый последним призрачным лучом света с высоты, возник он. Массивный, тёмный, скрежещущий силуэт. Металл, слившийся с хитином. Гривер. Он двигался прямо на нас, его движение было тяжёлым, неумолимым, как движение ледника.

Мы рванули. Не вперёд, а вбок, в самую гущу свисающих лиан в глубине каменной ниши, волоча за собой тело Альби. Я зажала Томасу рот ладонью, прижавшись спиной к ледяному, влажному камню. Мы не дышали. Сердца колотились так, что, казалось, их эхо разносится по коридору. Гривер прошёл мимо. В сантиметрах. Его брюхо, усеянное какими-то шипами и наростами, с лёгким скрежетом проехало по полу. Он остановился. Замер. Издал низкий, хриплый, вынюхивающий звук. Искал. Чуял. Потом, не найдя, двинулся дальше, возможно, на звук панических шагов Минхо, затихающих вдали.

Мы выдохли одновременно, два синхронных, дрожащих всхлипа.

— Он ушёл, — прошептал Томас, и его голос сорвался.

— На время, — так же тихо ответила я. Мы кое-как, с трясущимися руками, закрепили Альби надёжнее, обмотав его лианами, как кокон.

Оставлять его одного здесь, в темноте, было чудовищно. Но искать Минхо было необходимо. Без главного бегуна мы были просто мясом, блуждающим в желудке каменного зверя.

Дальше начался настоящий кошмар, сплавленный из страха, боли и чистого инстинкта. Лабиринт ожил. Секции стен сдвигались с оглушительным, глухим рокотом, заставляя нас метаться, менять направление, пятиться. Мы нашли Минхо не в тупике, а в середине широкого коридора — он бежал навстречу нам, его глаза были безумными от ужаса. «Я слышу ещё одного! Их двое!» — выдохнул он.

И они нашли нас. Не один. Два Гривера, вылезшие из разных проходов, сомкнули клещи.

То, что последовало, нельзя было назвать погоней. Это был инфернальный кросс с элементами паркура и русской рулетки. Мы бежали, спотыкаясь, карабкались по лианам, когда путь вперёд преграждала стена, перепрыгивали через внезапно возникающие трещины в полу. Я не думала о сломанной руке. Адреналин был идеальным, жестоким анестетиком. Я думала только о следующем шаге. О следующем выступе, за который можно ухватиться левой рукой. О том, чтобы не отстать от мелькающих впереди спины Томаса и Минхо. Боль была далеким, чужим сигналом.

Мы выскочили в длинную, прямую секцию. Минхо, бежавший впереди, обернулся, и его лицое исказилось новым ужасом.

— Эта закрывается! Бежим, блять, БЕЖИМ! — Он рванул вперёд, к дальнему концу, где одна стена уже начала медленно наползать на другую. Томас был за ним. Я, споткнувшись о неровный камень, отстала на три, на четыре шага.

И в этот момент я увидела третьего. Он вылез из боковой аллеи прямо позади нас. Не такой большой, как первые, но быстрый. Очень быстрый. Увидев меня, отставшую, он рванул вперёд с тихим, скрежещущим шипением, развивая невероятную скорость.

Томас, уже оказавшись в безопасной зоне за движущейся стеной, обернулся. Увидел меня, замершую в нерешительности посередине секции, и Гривера, несущегося у меня за спиной.

— НЕЛЛИ! БЫСТРЕЕ! БЕГИ! — его крик был полон чистого, неконтролируемого ужаса.

Но я не побежала к нему. В голове, пронзая панику, как молния, сверкнула безумная, кристально ясная мысль. Затащить его сюда. В ловушку.

Я сделала шаг НАЗАД, навстречу чудовищу, замерла на долю секунды, поймав его «взгляд» (если у него было что-то, что можно так назвать), а затем резко развернулась и рванула вперёд, к сужающейся щели, где Томас и Минхо. Гривер, не ожидая такого манёвра, взревел и бросился в погоню, его металлические лапы отбивали по камню частую, яростную дробь.

Я влетела в щель между сдвигающимися стенами, когда расстояние между ними было уже меньше метра. Камень скрипел у самого плеча. Гривер, не сбавляя скорости, полез за мной. Его тело, более узкое, чем у сородичей, всё же с трудом втиснулось в проём. Он застрял. Но не сдался. Он рвался вперёд, ко мне, скрежетал, пытаясь просунуть лапу, усеянную блестящими лезвиевидными отростками. Его рык заполнил узкое пространство, оглушая.

Я увидела свет впереди — узкую полоску свободного пространства перед другой сдвигающейся стеной. Собрала последние силы, все, что осталось в дрожащих ногах, в горящих лёгких. И прыгнула. Вылетела из первой щели, кубарем покатилась по грубому камню и, не останавливаясь, проползла под уже почти сомкнувшейся второй стеной на другую сторону.

Раздался звук. Такой, что его нельзя описать. Оглушительный, металлический ХРУСТ-СКРЕЖЕТ-ВИЗГ, слившийся с последним, обрывающимся рёвом твари. Я обернулась, поднимаясь на колени.

Стены сомкнулись окончательно. Между двумя исполинскими плитами, как в гигантской каменной ловушке, замерло тело Гривера. Оно было переломлено, сплющено, из него сочилась чёрная, маслянистая жидкость. Оно дёргалось в последних, жалких судорогах, издавая шипящий, свистящий звук, будто из него выходил воздух, а потом затихло. Навсегда. Убитое собственным домом. Своим Лабиринтом.

Я лежала на холодном, мокром камне, дыша навзрыд, судорожными, неконтролируемыми глотками. Вся правая сторона тела горела огнём, сломанная рука пульсировала адской болью, на которую больше не было блокировки. В ушах стоял звон. Перед глазами плыли тёмные, расплывчатые пятна. Фигуры Томаса и Минхо, подбежавших ко мне, казались размытыми, нереальными. Их лица были бледными масками шока, неверия и чего-то ещё… почти что благоговейного ужаса.

Я не могла говорить. Я просто смотрела на мёртвого Гривера. Мы нарушили все правила. Мы совершили самоубийственный поступок. Мы чуть не погибли все. Но мы убили одного из них. И Альби, пока что, висел в своих лианах, жив.

В ту ночь, в сердце Лабиринта, пахнущем смертью и сырым камнем, правила изменились. И я, кажется, поняла, что изменилась тоже. Навсегда.