Без ориентира

В Глэде уже с самого утра стоял гул — не тревожный, а рабочий. Скрип телег, стук молотков, приглушенные перебранки строителей, смех у костра. Жизнь. Шутки и работа — не просто фон, а закон, второе после «не лезь в Лабиринт ночью» правило выживания. Без работы сознание начинало тонуть в пустоте, в страхе, в вопросах без ответов. Поэтому все работали.

Томаса определили на плантацию, под начало к Ньюту. И с первой же минуты стало ясно — этот новичок не из тихих. Он сыпал вопросами, как из дырявого мешка, глотая воздух и не давая Ньюту вставить слово.

— Почему мы до сих пор тут, а? Лабиринт. Стены. Мы что, просто сдались?

Ньют, перекапывая грядку с какой-то корнеплодной дрянью, даже не поднял головы.
— Мы пытались. Ясно?

— А по лианам? Наверх, на стену? — Томас показывал пальцем на исполинские каменные громады.

— А дальше куда? — Ньют отложил лопату, вытирая пот со лба. — Вниз пятьсот метров прыгнешь? Или полетишь?

— А в лифт? Запрыгнуть и ждать, пока опустится обратно?

— Он не опускается, когда внутри кто-то есть, — голос Ньюта стал плоским, как будто он повторял это в сотый раз. — Механизм блокируется.

— А если…

— Нет «если»! — Ньют наконец обернулся, и в его обычно спокойных глазах мелькнуло раздражение. — Всё, что ты можешь придумать, мы уже пытались. Каждую идиотскую идею. Теперь перестань валять дурака и принеси коровьего новоза из леса. Удобрение кончается. Вот ведро. Тропинка та.

Он ткнул пальцем в сторону небольшой, хорошо утоптанной тропы, уводящей в чащу невысокого, но густого леса по краю Глэйда. Томас, слегка прикусив язык, взял ведро и побрёл, бормоча что-то себе под нос.

---

Я была в лесу раньше него. Мне нужны были свежие побеги определённого мха и кора с молодых деревьев — для антисептических отваров. Сумка через плечо уже была наполовину полна. Я услышала его шаги раньше, чем увидела. Неосторожные, громкие, выдающие полное незнание леса. Я притаилась за широким стволом, наблюдая, как он бродит, тупо уставившись на ведро, явно пропустив мимо ушей указания, где именно копать.

— Ты потерялся, салага? — сказала я, выходя на тропу прямо перед ним.

Томас вздрогнул так, что чуть не выронил ведро.
— Нелли! Чёрт… Ты чего тут?

— Собираю то, что будет лечить твои будущие синяки, — я потрясла сумкой. — А ты?

— Новоз, — буркнул он, смотря на мои руки как на диковинку. — Коровий. Где он тут, этот новоз?

Я вздохнула. Ньют, конечно, мастер находить самое «приятное» занятие для надоедливых новичков.
— Пойдём, покажу. Только нос зажми.

Я провела его чуть глубже, к месту, где почва была темнее, сырее, и стоял тот самый, узнаваемый и едкий запах. Томас скривился, но принялся неумело ковырять лопатой, сгребая в ведро тёмную массу. Я стояла в сторонке, прислонившись к дереву, наблюдая. Тишина леса была обманчивой — полной шелеста листьев, щебета невидимых птиц и этого… тихого хруста.

Сначала я не придала значения. Потом хруст повторился. Ближе. Не ритмичный, а сбивчивый, странный.
Я медленно обернулась.

Из-за зарослей папоротника, не более чем в десяти метрах, на нас смотрел Бен. Один из лучших бегунов. Но сейчас он выглядел… не так. Одежда порвана и в грязи, волосы всклокочены. Лицо было бледным, потным. А глаза… Зрачки были неестественно широкими, чёрными, почти поглотившими радужку. В них не было ни страха, ни злобы — только пустота, заряженная чистой, неосознанной агрессией.

— О… эм… Бен, вроде? — неуверенно произнёс Томас, заметив направление моего взгляда. Он выпрямился. — Ты чего тут?

Он сделал шаг вперёд. Я молниеносно схватила его за руку выше локтя, впиваясь пальцами так, что он аж ахнул.

— Не двигайся, — прошипела я так тихо, что это было почти движением губ.

— Что?..

— Беги, — выдавила я сквозь стиснутые зубы, не отводя взгляда от Бена.

Томас замер в непонимании. А Бен в это время медленно, как марионетка, склонил голову набок. Его губы растянулись в оскале, обнажив зубы. Не улыбка. Угроза. Низкое, похожее на рычание, бульканье вырвалось из его горла.

Я начала медленно, очень медленно, отступать назад, тяня за собой ошеломлённого Томаса.
— Зрачки чёрные, — продышала я, глядя прямо перед собой. — Заражён. Вспышка. Беги, когда скажу.

Томас обернулся ко мне, его глаза были полны немого вопроса «что за вспышка?». Но времени на объяснения не было.

Бен рванул вперёду. Не как человек, а как зверь — сгорбившись, с рёвом, полным ярости и боли. Он был на Томасе за секунду, сбил его с ног ударом всего тела. Они покатились по земле, взметая листву и грязь. Бен, сидя верхом, дико кричал что-то нечленораздельное, его руки впивались в горло Томаса.

Мыслей не было. Было действие. Я рванула к месту, где валялась лопата, вырванная из рук Томаса. Деревянная ручка, тяжёлое железное лезвие. Я подбежала сбоку и со всей дури, с коротким выдохом «отойди!», ударила Бена плашмя по голове.

Глухой, кошмарный стук. Бен закачался, его хватка ослабла. Томас, синеющий от удушья, вырвался.

— Бежим! — закричала я, отбрасывая лопату.

Мы рванули по тропе обратно. Я летела впереди, ноги работали на чистом адреналине, сердце колотилось в висках. Я слышала тяжёлое дыхание Томаса сзади и дикий, преследующий нас рёв. Я обернулась на бегу — Бен, шатаясь, но с пугающей скоростью, догонял. И он был ближе к Томасу.

Инстинкт сработал раньше разума. Я резко свернула с тропы, сломав куст, и крикнула:
— Сюда! Кричи! Громче!

Томас последовал за мной. Мы неслись через чащу, ветки хлестали по лицу. Крики «Помогите! Бен!» вырывались из наших глоток. Я видела просвет впереди — край леса, зелёную лужайку Глэйда. Спасена, — пронеслось в голове.

И в этот момент что-то тяжёлое и твёрдое врезалось мне в спину.

Мир опрокинулся, закружился. Я с глухим стуком ударилась о землю, и мгновенная, ослепляющая боль пронзила правую руку от плеча до кончиков пальцев. Хруст. Тупой, внутренний, отвратительный звук. Но на боль не было времени. Сверху навалилась тень. Бен. Его пальцы впились в моё горло, перекрывая воздух. Я дергалась, пытаясь вырваться левой рукой, но он был сильнее, тяжелее. В ушах зашумело, в глазах поплыли тёмные пятна. Его лицо с чёрными, пустыми глазами было последним, что я видела.

Потом мир заполнился новыми звуками. Крики. Топот десятков ног. И чей-то яростный, знакомый голос, совсем рядом:
— Успокойся!

Что-то тяжелое со свистом рассекло воздух и глухо, с мокрым щелчком, врезалось в голову Бена. Хватка на моём горле ослабла. Бен рухнул на бок, но даже тогда его тело дёргалось, пытаясь встать.

Над ним возникла фигура Ньюта. В его руках была ещё одна лопата, на лезвии — тёмная влага. Его лицо, всегда спокойное, было искажено холодной, убийственной яростью. Он смотрел на Бена, готовый ударить снова.

Но другие уже были тут — Галли, Джек, ещё пятеро. Они набросились на Бена, скрутили, прижали к земле, несмотря на его нечеловеческие рыки и судороги.

Я лежала, давясь воздухом, мир качался. Боль в руке пульсировала с каждым ударом сердца, горячей, живой волной. Рядом кто-то опустился на колени. Клинт. Его лицо было бледным, но руки уже тянулись ко мне, осторожно ощупывая сломанную руку.
— Джефф! Гипс, шина, бинты! Быстро! — крикнул он через плечо.

С другой стороны опустился Ньют. Его ярость куда-то испарилась, осталась только бледность и глубокая трещина в обычной невозмутимости. Он взял мою левую руку, его пальцы были холодными.
— Нел. Нелли.? Слышишь меня?.

Я слышала его голос, но слова доходили как сквозь вату. В ушах звенело — то ли от удара, то ли от адреналина, то ли от этой всепоглощающей боли. Я видела, как Галли и другие волокут всё ещё бьющегося Бена в сторону ямы. Видела испуганное, грязное лицо Томаса, который стоял в стороне, сжимая горло ладонью. Видела, как подошёл Альби, его лицо было каменной маской. Он что-то говорил Ньюту, но я не различала слов.

---

Бена заперли в яму до заката. Это был закон. Нет лечения. Нет надежды. Только отсрочка. Потому что его ужалили.

Пока время тянулось, словно раскалённая смола, Клинт и Джефф делали своё дело. Они были садоводами, но знали основы — Ньют настоял, чтобы все выучили азы. Они зафиксировали мне руку самодельными шинами из ровных палок и тугой, почти удушающей повязкой. Боль притупилась до глухого, ноющего гула. Я сидела на ступеньках лазарета, дрожа всем телом, которое только сейчас начинало осознавать, что произошло.

И тогда прозвучал клич. Не сирена лифта. Низкий, протяжный гул в большой рог — призыв на ритуал. Самый ужасный ритуал Глэйда.

Я встала, держа повреждённую руку близко к телу, и пошла к главным воротам. Я не должна была, но должна была. Видеть. Помнить. Чак уже стоял там, ёжась, как от холода. К нему присоединился Томас, его лицо всё ещё было бледным от непонимания.

Мы втроём смотрели, как Галли, Ньют и ещё несколько крепких парней выводят Бена из ямы. Он шёл спокойно, почти покорно. Вспышка, казалось, отступила, оставив лишь пустоту. Его подвели к самому порогу Лабиринта, к темнеющему проходу.
— Я не хочу… — тихо, но чётко сказал Бен. Его голос был хриплым, человеческим. — Не отправляйте меня туда. Пожалуйста. Я вылечусь?!

Никто не ответил. Галли грубо толкнул его в спину. Бен сделал несколько шагов в темноту и обернулся. Его глаза, уже почти нормальные, были полы слезами и ужасом.
— Ребята, простите… — его голос сорвался.

Чак не выдержал. Он тихо всхлипнул, закрыл лицо руками и побежал прочь, спотыкаясь. Томас стоял как вкопанный.

— Что… что происходит? — прошептал он. — Они же… они его.. Убьют?.

— Его уже убили, — тихо, без интонации, сказала я, глядя прямо перед собой. — Укус Гривера. Яд. Он вызывает безумие. Вспышку. Это не лечится. Человек, которого мы знали, уже мёртв. А то, что осталось… оно будет мучиться, пока не умрёт. Или пока не убьёт кого-то из нас. Это… милосердие.

— Но ты же можешь это вылечить?. Какое же это, к чёрту, милосердие?! — голос Томаса дрогнул.

— Тихо, — рявкнул Галли от ворот, не оборачиваясь.

Бен уже исчез в темноте прохода. И тогда раздался тот самый, ненавистный скрежет. Стены начали сдвигаться. Медленно, неумолимо.
Из темноты донёсся последний крик. Не ярости. Не боли. А чистого, абсолютного, детского ужаса. Он был таким громким, что, казалось, разрывает не только воздух Лабиринта, но и каменные стены, и наши барабанные перепонки, и что-то внутри, в самой душе.

ААААААРРРГХ!

Потом — глухой, окончательный удар сомкнувшихся стен. Тишина. Гробовая, давящая, густая.

Никто не пошевелился. Мы все стояли, слушая эту тишину, в которой ещё висел эхо того крика. Потом, без слов, как по команде, стали расходиться. Медленно, с опущенными головами. Работа была закончена. Ритуал исполнен.

Я осталась стоять ещё на минуту, прижимая к груди свою сломанную руку, чувствуя, как холодный ужас от того крика въелся в кости глубже, чем любая боль. И поняла — сегодня Томас увидел не просто смерть. Он увидел истинное лицо Глэйда. И лабиринта. И ничего уже не будет по-прежнему. Ни для него. Ни для меня.