Без ориентира

Время в Глэде текло странно. Оно не измерялось днями или месяцами — только прибытием лифта. Каждая новая порция заблудшего сбивала внутренние часы, напоминая, что мы застыли в каком-то чужом эксперименте. Прошло много времени. Глэйд разросся: прибавилось хижин, огород стал больше, в кузнице теперь работали трое. Рутина затянула, как болотная тина. Проснуться, проверить запасы, перевязать очередной порез, послушать жалобы на боли в спине, снова проверить запасы. Иногда я ловила себя на том, что смотрю на стены Лабиринта не со страхом, а с усталым безразличием. Это было почти хуже.

И сегодня снова сирена.

Пронзительный, механический вой разрезал предрассветную тишину. Я уже не вздрагивала. Просто вздохнула, отложила разбираемые травы и вышла из лазарета, оставаясь в тени дверного проёма. Ритуал.

К лифту уже сходились парни. Впереди, как всегда, Ньют — спокойный и собранный, и Галли — с лицом, на котором раздражение было начертано, как та самая моя татуировка. Они стали у входа, как стражники, а остальные образовали полукруг — живописную арену для инициации.

Дверь взвыла и отъехала. Внутри, прижавшись в углу, сидел парень. Темноволосый, взъерошенный, с глазами, полными того самого животного, слепого ужаса, который я помнила в каждом своём вдохе первого дня.

Галли, не дожидаясь, шагнул вперёд, нагнулся и вытащил его за шиворот, как щенка.
— Выходи, салага! Не задерживай! — его голос прозвучал как удар хлыста.

Я прошипела что-то очень нелестное под нос, опершись плечом о косяк. Смотрю на это каждый раз, и каждый раз внутри всё сжимается. Ньют пытался что-то сказать Галли, сделать его мягче, но это было как учить волка вегетарианству.

Новичок, вытащенный на свет, замер на мгновение. Его взгляд метнулся по кругу сомкнувшихся лиц, по этим гигантским стенам, и в его глазах что-то щёлкнуло. То самое. Инстинкт.

Он вскочил. Не как я тогда — в сторону, в панике. Он рванул вперёд, прямо через толпу, сбивая с ног зазевавшегося строителя. Бежал не просто быстро. Он бежал целенаправленно, будто искал слабое место в кольце. И нашел. Пока все ошалело пялились, он уже нёсся к дальним хижинам. Он был похож на меня. Нас двигало одно и то же: не мысль, а древний сигнал в подкорке — беги, чтобы выжить.

Я невольно усмехнулась. Прямо как в зеркало глянула. Но усмешка замерла на губах, когда он, не разбирая дороги, врезался плечом в угол кузницы и рухнул на землю, не двигаясь.

«Ай, — мысленно скривилась я. — Теперь точно больно».

Суета. Крики. Галли орал что-то про идиота. Ньют уже был рядом с телом, щупал пульс. Потом он посмотрел через толпу прямо на меня и кивнул.

Минуту спустя бессознательного новичка занесли ко мне в лазарет. Я работала на автомате: проверка на сотрясение, обработка ссадины на виске, холодный компресс. Ничего серьёзного, просто мозг выключился от перегрузки — шок, удар, адреналин. Знакомое состояние.

— Отнесите его в Яму, — сказал Ньют, смотря на новенького. — Проснётся — будет буянить. Пусть отойдёт в тишине.

Парни унесли его, а Глэйд, как огромный механизм, снова зашумел, вернувшись к работе. Как и я.

Позже, вытирая пыль с полок, я увидела в окно, как Альби — наш тихий, мудрый лидер, который редко показывался из своей хижины — вышел и повёл оклемавшегося новичка по территории. Показывал, объяснял. Альби делал это иначе, чем Ньют. Более отстранённо, как учёный, представляющий экспонат.

Вечером, когда основные дела были закончены, мы с Ньютом подошли к ним у главного костра. Альби представил нас.

— Ньют, моя правая рука. И Нелли, наш лекарь. Если что-то болит — только к ней.

Новичок — Томас, как он позже назовётся — кивнул, всё ещё оглядываясь по сторонам с видом человека, попавшего в сумасшедший дом.

Ньют посмотрел на него, и в его глазах мелькнул тот самый редкий, почти озорной огонёк.

— Классный забег ты сегодня устроил, — сказал он ровным тоном. — Я подумал, что ты бы мог стать бегуном… — он сделал театральную паузу, — …пока не шлёпнулся.

Альби фыркнул. Я не сдержала короткий, сдавленный смешок, а потом пихнула Ньюта плечом.

— Прекращай, — прошипела я, но в углу губ играла улыбка. Затем обернулась к Томасу: — Прошу прощения за такие стебы. Здесь это… нормально. Мы тут все немного поедшие, но мы семья. Друг у друга есть.

Томас смотрел на нас, словно мы говорили на другом языке.
— Бегуны? — переспросил он. — Что это?

Альби вздохнул и жестом отправил меня.
— Нелли, сбегай, найди Чака. Пусть готовит для новенького место.
Я кивнула и ушла, оставив их втроём. Альби и Ньют повели Томаса на вышку — лучшую точку обзора, с которой виден весь Глэйд и весь ужас его границ. Оттуда доносились обрывки фраз: «…три главных правила…», «…после заката нельзя…», «…стены…».

Я нашла Чака, вечного, суетливого Чука, нашего главного по хозяйству, и передала ему поручение. Сам же вернулась в лазарет — меня уже ждал кто-то из мясников с новым, внушительным порезом на предплечье. «Опять нож затупили», — бурчал он. Я зашивала рану, слушая вполуха, как за стеной Чак что-то тараторит Томасу, готовя ему гамак. Чак любил поговорить.

— …и она, Нелли, наша лекарь, тоже так же сиганула, когда приехала! — донёсся его писклявый голос. — По крайней мере, мне так рассказывали. Наверное, думала, Галли её съест! Ха!

Я вздохнула, затягивая узел. Чак не уследил за языком. А Томас, судя по наступившей тишине, услышал и, наверное, пошёл смотреть на эти самые стены, о которых ему, видимо, ещё не рассказали всё.

И, как по расписанию, через несколько минут с той стороны, где были ворота Лабиринта, донёсся шум. Бегуны — Бен и Минхо — возвращались с последней разведки. Их приветствия, голос Чака, потом — нарастающий гул голосов. Томас подошёл слишком близко. И на него, как гиена на добычу, налетел Галли.

Я выглянула в окно. Их уже окружила толпа, пытаясь растащить. Галли что-то орал, тыча пальцем в стены, Томас пытался вырваться. И в этот момент раздался тот самый, никогда не меняющийся, леденящий душу звук — скрежет многтонного механизма. Лабиринт закрывался.

Все, включая Галли, замерли. На лицах — привычная grim determination. На лице Томаса — чистый, немой шок. Картина мира, которую ему только начали рисовать, дала трещину. Альби, появившись как из-под земли, разогнал всех рыком, более страшным, чем у Галли. Спектакль был окончен.

---

Вечером, как водится, — «праздник» для новенького. Костёр пылал, кто-то бил в самодельный барабан, в воздухе пахло жареным мясом и «пойлом Галли» — отвратительной, но крепкой бражкой, которую все пили, только чтобы согреться и забыться.

Я сидела со своими «приятелями» из лазарета — Клинтом и Джеффом, двумя тихими садоводами, которые постоянно находили себе травмы. Мы о чём-то болтали, и мой взгляд сам собой нашел Ньюта. Он сидел рядом с Томасом, что-то говорил, затем протянул ему свою кружку с пойлом.

Реакция новичков на этот «напиток» была неизменной. Томас не стал исключением: он сделал глоток, скривился, выплюнул и закашлялся, будто отравился. Я не сдержала усмешки. Забавно.

Решив подойти, я встала и направилась к ним. Ньют что-то говорил, но я не расслышала. Томас в ответ пробормотал:
— Да он же кретин…
Я поняла — речь о Галли.
— Он тебе жизнь спас вообще-то, — вступила я, опускаясь на бревно рядом с Ньютом и бесцеремонно растрёпывая его светлые волосы. — Пусть и способом идиота. Я Нелли, кстати.

Я представилась. Ньют, поправив прическу, продолжил, глядя на Томаса серьёзно:
— Лабиринт — опасное место. Там Гриверы.
Затем он развернулся и пошёл своим неспешным шагом, а мы с Томасом инстинктивно пошли за ним. Ньют рассказывал про группы, перечисляя их как мантру: «Мясники, Строители, Плантаторы, Медбратья, Повара, Слопперы, Копатели, Картографы, Гробовщики…» Это был порядок нашего мира. Его скелет.

Позже, уже ближе к воротам, Томас не выдержал и заявил, глядя на тёмный проход:
— Я хочу быть бегуном.
Тишина. Потом — взрыв хохота и одобрительных криков. Парни, уже изрядно поддавшие, с гиканьем затащили его в круг и натравили на Галли — «проверить силы». Борьба была короткой и предсказуемой. Томас, прижатый к земле, из последних сил выдохнул не проклятие, а слово, которое, видимо, всё это время пряталось где-то на самом дне:
— Томас! Меня зовут Томас!

И Глэйд взорвался. Крики, поздравления, хлопки по спине. Он получил имя. Он стал своим. Даже Галли отпустил его с каким-то одобрительным ворчанием. На секунду это действительно стало тем самым весельем, почти настоящим.

Но в Глэде веселье имеет свойство обрываться на самой высокой ноте.
Пронзительный, полный чистого ужаса крик Гровера разрезал ночь, как нож.

Все замерли. Смех умер на губах. Веселье испарилось, оставив после себя холодный, знакомый осадок страха. Альби подошёл к Томасу — нет, уже к Томасу — и тяжело положил руку ему на плечо.
— Всем отбой, — сказал он громко, голосом, не терпящим возражений. — Завтра много работы.

Праздник был окончен. Лабиринт напомнил о себе. И я, глядя на испуганное, но решительное лицо Томаса, поймала себя на мысли: что-то изменилось. Прибыл не просто новичок. Прибыла перемена. И инстинкт, уже не только survival instinct, а что-то более тонкое, шептал: моё затишье подходит к концу.