Без ориентира

Шахта лифта

Первое, что я почувствовала — холод. Ледяной, сырой, пробирающий до костей. Он сочился сквозь тонкую ткань рубашки, впивался в кожу щеки, прилипшей к неровному металлическому полу. Потом — запах. Резкий, химический, как в больнице, но с примесью чего-то затхлого, старого. Он въелся в волосы, в ткань, висел в воздухе тяжёлым одеялом.

Я пыталась открыть глаза. Ресницы слиплись. Когда мне наконец удалось приподнять веки, мир предстал в виде размытых пятен. Тусклый жёлтый свет где-то сверху. Тёмные, покрытые непонятными царапинами металлические стены. Гул. Низкий, вибрационный, идущий снизу, из-под пола. Он отдавался в висках и в пустой груди.

Где я?
Мысль была тупой, тяжёлой, будто её вытаскивали из трясины. Ответа не было. Только пустота. Чёрная, бездонная, пугающая пустота там, где должны были быть воспоминания. Паника, ещё слепая и неоформленная, зашевелилась где-то под рёбрами, сжимая горло.

Я попыталась пошевелиться. Тело протестовало — каждая мышца ныла, суставы скрипели, будто меня долго и методично трясли в огромном барабане. С трудом перекатившись на спину, я упёрлась взглядом в потолок из того же холодного металла. По нему бежали отсветы. Ящик. Я была заперта в движущемся ящике.

Лифт. Слово всплыло само по себе, без усилий, как будто всегда было на поверхности.

Он ехал вверх. Скрежет, стук, вибрация. Я прижала ладони к вискам, пытаясь заглушить грохот, но он шёл изнутри — из этой ужасающей тишины в моей голове.

ГРОХОТ-СКРЕЖЕТ-УДАР!

Лифт дернулся так сильно, что меня подбросило и швырнуло на пол. Свет на мгновение погас, окутав всё в абсолютную, давящую черноту. Я вжалась в угол, сжавшись в комок, не в силах даже вскрикнуть. Потом свет моргнул и загорелся снова — теперь он был ярче, почти слепящим.

И тогда стена прямо передо мной с оглушительным шипением начала двигаться. Не распахиваться, а отъезжать вверх, тяжёлая металлическая плита, открывая проём.

Ослепительный, живой свет ворвался внутрь, ударил по глазам, обжёг сетчатку. Он был тёплым, жёлтым, полным пылинок. Он нёс с собой запахи — нагретой солнцем земли, зелени, дыма костра, чего-то кислого, похожего на забродившие фрукты. Запахи жизни, которой не было в моей металлической клетке.

Я зажмурилась, задохнувшись от этого вторжения.

И тут сверху, откуда-то свысока, донёсся шёпот. Не один, а несколько голосов, наложившихся друг на друга.

— Что?.. Смотри-ка...
— Девчонка? Серьёзно?
— Ахренеть... Первая за... сколько, год?
— Тише ты, чёрт возьми, пугаешь!
— Да она же вся трясётся, глянь...

Голоса были молодыми, мужскими. В них слышалось изумление, любопытство, какая-то грубоватая растерянность. Ничего знакомого. Только холодный ужас, который сковал моё тело, когда глаза наконец немного привыкли к свету.

Я приоткрыла их, щурясь. В проёме, залитом солнцем, стояли силуэты. Пятна тёмного на ослепительно-ярком фоне. Пять, шесть... больше. Все — высокие, с широкими плечами. Все — парни. Ни одного женского лица, ни одного намёка на что-то знакомое.

И тогда один из силуэтов отделился от группы и шагнул в лифт. Он двигался легко, уверенно, заполняя собой всё пространство. Когда он оказался ближе, я разглядела лицо. Жёсткое, с резко очерченным подбородком, губы сжаты в тонкую, недовольную линию. Его взгляд — тяжёлый, оценивающий, полный откровенного пренебрежения — скользнул по мне с головы до ног.

— Ну чего уставилась, красотка? — его голос был хрипловатым, он говорил медленно, растягивая слова, будто каждое давалось ему с трудом. — Выходи. Не задерживай народ. Место тебе уже приготовили.

Он протянул руку — не чтобы помочь, а чтобы схватить. Его движения были резкими, грубыми. Когда он замахнулся, чтобы ухватить меня за рукав, всё внутри сжалось в один тугой, болезненный комок. Инстинкт выживания закричал громче парализующего страха, громче этой пустоты в голове.

Я не думала. Я действовала.

Рывком оттолкнувшись от холодной стенки, я вскочила на ноги — слабые, дрожащие, но послушные внезапному приливу адреналина. Я проскочила буквально у него под рукой, выпрыгнула из лифта на твёрдую, утоптанную землю и — побежала.

Сзади взрыв звуков:
— Ого! Смотри-ка, хороша!
— Держи её!
— Да куда она, тут везде стены!
— Галли, да ты чего!

Галли. Так его звали. Имя врезалось в память сразу, вместе с чувством острой, животной неприязни.

Я не оглядывалась. Я просто бежала. Лёгкие горели огнём, каждый вдох обжигал горло, воздуха катастрофически не хватало. Но страх был сильнее боли. Он гнал меня вперёд, заставляя ноги двигаться быстрее, чем они, казалось, могли. Я была одна. Совершенно, абсолютно одна в этом странном, открытом пространстве, окружённом невероятно высокими каменными стенами. И в моей голове не было ничего. Ни имени, ни прошлого, ни намёка на то, кто я и как сюда попала. Только белый шум паники.

Вокруг мелькали постройки — грубые деревянные хижины, какая-то кузница с наковальней, огород с аккуратными грядками. И повсюду — они. Парни. Они выскакивали из-за углов, останавливались, чтобы посмотреть, шептались между собой, показывали пальцами. Их лица сливались в одно пятно — чужие, незнакомые, потенциально опасные. Кто-то попытался встать у меня на пути, раскинув руки. Я резко свернула, едва не врезавшись в стену хижины. Кто-то ещё рванулся за мной с криком, но через несколько десятков шагов его пыхтение и тяжёлый топот стали отдаляться. Я была быстрее. На удивление, шокирующе быстрее. Мои ноги словно знали этот ритм, этот бег на пределе.

В конце одной из тропинок я увидела более крепкую, отдельно стоящую постройку с массивной деревянной дверью. Не думая, я влетела внутрь, с силой захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь заглушить собственное прерывистое, хриплое дыхание.

Тишина. Относительная. Только бешеный стук сердца в ушах и свист в лёгких. Я медленно сползла на пол, обхватив колени руками. Зрачки были сужены, в глазах плавали тёмные пятна. Теперь я задрожала — мелкой, неконтролируемой дрожью, которая шла из самого центра, из той ледяной пустоты внутри.

Снаружи послышались голоса. Тяжёлые, уверенные шаги.
— Где она?
— В лазарет, кажется, заскочила.
— Отлично. Тупик.

Удар кулаком по двери заставил меня вздрогнуть и вжаться сильнее.
— Эй, там! Вылезай! Игры кончились! — это был голос Галли, грубый и раздражённый.
— Да открой, чёрт возьми! Поговорим как нормальные люди! — добавил кто-то ещё.

Я зажмурилась, прижав ладони к ушам. Нет. Нет-нет-нет. Я не хотела видеть их, не хотела слышать. Я хотела, чтобы они все исчезли.

Потом голоса за дверью стали меняться. Послышался спор.
— Отойди, Галли, я сам разберусь, — рявкнул тот самый неприятный голос.
— Ты уже «разобрался», — раздался другой, более спокойный, но твёрдый. — Посмотри на неё. Она в ужасе. Ты только всё испортил.
— Она должна понять, кто тут главный!
— Главный — Алби. И пока его нет, решаю я. Отойди. Все, расходитесь. Работы полно.

Шум стих. Стук прекратился. Наступила тишина, прерываемая лишь далёкими голосами и скрипом телеги где-то вдалеке.

И тогда — тихий, осторожный стук. Не кулаком, а костяшками пальцев. Один раз. Два.
— Эй. — Голос был совсем другим. Низким, мягким, без тени агрессии или раздражения. Он звучал так близко, будто человек сидел прямо за дверью. — Ты там? Меня зовут Ньют.

Я не ответила, затаив дыхание.

— Я знаю, тебе страшно, — продолжил он, и в его интонации была такая странная, успокаивающая искренность, что мурашки побежали по спине. — Поверь, я понимаю. Мы все здесь через это прошли. Проснулись в том лифте. Ничего не помнили. Ни имён, ни откуда мы. Это место называется Глэйд.

Он говорил медленно, делая паузы, будто давая мне время переварить каждое слово.
— Мы не твои враги. Мы все в одной лодке. Заблудшие. Так мы себя называем. И у нас есть правила. Мы стараемся выжить. Вместе.

Его слова не требовали ответа. Они просто текли, заполняя пугающую тишину хижины и медленно-медленно отодвигая острую грань паники.
— Я сейчас попрошу всех отойти отсюда подальше, — сказал он. — И я останусь здесь, у двери. Постою на страже. Чтобы никто не мешал тебе прийти в себя. Ты просто посиди, отдышись, оклемайся. Никто тебя трогать не будет. Обещаю.

Я услышала, как он что-то коротко сказал кому-то снаружи. Его голос на секунду приобрёл ту самую твёрдую, лидерскую нотку. Шаги затихли вдалеке. Наступила настоящая тишина, но теперь она не казалась такой враждебной. За дверью был кто-то, кто не пытался её выломать. Кто-то, кто защищал эту дверь.

Не знаю, сколько времени прошло. Сердцебиение понемногу успокоилось. Дрожь стихла, сменившись ледяной, изнуряющей опустошённостью. Я разжала руки, осмотрелась. Хижина была небольшой, но опрятной. Полки, заставленные глиняными банками и склянками. Стеллажи с аккуратно свёрнутыми тряпками. Деревянный стол, на котором лежали какие-то инструменты, отдалённо напоминающие медицинские. Узкая койка в углу. Из небольшого зарешеченного окошка лился мягкий вечерний свет.

Лазарет. Слово возникло в сознании само, чёткое и ясное, как будто его там всегда и ждали.

Я осторожно поднялась, пошатываясь, и подошла к столу. Мои пальцы сами потянулись к определённой банке, к определённому рулону бинта. Я знала, что это. Знаю, как это используется. Но не знала — откуда я это знаю.

Прислушавшись, я не услышала ничего, кроме тихого шума Глэйда за стенами. Я подкралась к двери.
— Ты ещё там? — снова послышался тот же мягкий голос, чуть тише.

Я медленно, со скрипом, отодвинула тяжёлую деревянную задвижку. Не открывая, приложила глаз к щели. Я увидела клочок выцветшей рубахи, край светлых, спутанных волос, согнутую в колене ногу. Он сидел на земле, прислонившись спиной к стене хижины снаружи, и смотрел не на дверь, а куда-то в сторону, давая мне пространство и время.

— Да, — наконец выдавила я. Мой собственный голос прозвучал хрипло, непривычно, словно я не пользовалась им годами.

Он медленно, без резких движений, повернул голову. И я увидела его лицо. Не такое, как у других. Не жёсткое и не насмешливое. Светлые волосы падали на лоб, умные, спокойные глаза смотрели прямо на меня, но не давили. В них читалась усталость, глубокая, выстраданная, но не было и тени той злобы или раздражения, что я видела у других.
— Привет снова, — он едва заметно кивнул. — Можно войти? Только на порог. Если ты, конечно, не против.

Я кивнула, потом, поняв, что он может не видеть, прошептала: «Да». И отступила от двери, открывая её ровно настолько, чтобы он мог протиснуться.

Он вошёл. Но не сделал ни шага дальше, остановившись на самом пороге, одной рукой придерживая дверь. Его взгляд снова пробежал по мне, оценивающе, но по-другому — не как Галли. Он остановился на моей ноге.
— Ты поранилась, — констатировал он просто. На голени зияла длинная, неглубокая, но неприятная царапина, из которой сочилась кровь, смешиваясь с пылью. Я и не заметила, когда успела это сделать. — Давай обработаю? Тут всё под рукой.

Я быстро, почти испуганно, помотала головой — нет. Не сейчас. Не когда кто-то рядом, даже если этот кто-то казался безопасным.

Вместо этого я сама повернулась к полкам. Моя рука, будто сама собой, потянулась к определённой бутылке с прозрачной жидкостью, которая пахла резко, узнаваемо — спиртом. Другая рука взяла чистый бинт и кусок мягкой, похожей на марлю, ткани. Я села на край койки и, стараясь не смотреть на него, начала аккуратно промывать царапину. Движения были уверенными, точными. Я знала, сколько нужно лить, как промокнуть, чтобы не занести грязь, как правильно наложить повязку.

Ньют молча наблюдал за этим. Не приближался, не предлагал помощь, просто стоял и смотрел.
— Странно, — прошептала я больше для себя, но в тишине лазарета слова прозвучали громко. — Я... я знаю, как это называется. Все эти штуки. И знаю, что с ними делать. Но я... не помню, где я этому научилась. Вообще ничего не помню.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на грустное понимание.
— У многих так, — сказал он тихо. — Обрывки. Навыки, знания — они остаются. Память на лица, имена, места — её стирают. А вот то, что умели твои руки, то, что знало твоё тело... это часто прорывается. У нас тут есть парень, Фрайпан, он проснулся и сразу потянулся к котлу — оказалось, лучший повар. Кто-то, как только увидел стену, начал искать инструменты — стал строителем. Твои руки помнят, как лечить.

— Почему? — спросила я, наконец подняв на него взгляд. — Почему стирают одно и оставляют другое? Кто это делает?

Он вздохнул, и его плечи слегка опустились.
— Не знаю, — ответил он с такой откровенной, уставшей честностью, что ему невозможно было не верить. — Никто из нас не знает. Мы только знаем, что это так. И что эти навыки... они помогают нам выжить. Здесь, в этом месте. Оно недружелюбное, но если работать вместе, если вносить свой вклад, то можно жить.

И он начал рассказывать. Медленно, подробно, останавливаясь, если видел, что я не понимаю. О Глэде — этой зелёной лужайке, окружённой каменными исполинами. О стенах, которые выше облаков и образуют Лабиринт — бесконечный, меняющийся, смертельно опасный. О Гриверах — чудовищах, которые выходят с наступлением темноты и разрывают любого, кто останется за стенами после заката. О трёх главных, нерушимых правилах, на которых держится их хрупкое общество: делать свой вклад, не причинять вреда другим и НИКОГДА не оставаться в Лабиринте после того, как затворятся ворота.

— А тот... в лифте, — с трудом выговорила я.

Лицо Ньюта на мгновение стало непроницаемым.
— Галли. Он правая рука Альби — нашего лидера, самого первого из нас, — объяснил он без особой теплоты, но и без злобы. — Альби сейчас... его нет в Глэде. Он ушёл в Лабиринт на разведку особой важности. Пока его нет, решения принимаю я. Галли же... он верит, что порядок и дисциплина держатся на силе и страхе. Он не злой. Просто... напуган. Как и все мы. Но он перегибает палку. И он извинится перед тобой. Я прослежу за этим.

Он говорил это с такой лёгкой, но несомненной уверенностью в своей власти, что у меня не возникло сомнений — он заставит.

Когда я закончила с перевязкой и немного пришла в себя, Ньют предложил показать мне Глэйд. «Чтобы ты знала, куда попала». На этот раз, когда мы вышли из лазарета, вокруг не столпилась толпа. Парни занимались своими делами — кто-то таскал брёвна, кто-то копался в огороде, кто-то просто сидел у костра. Они смотрели украдкой, некоторые кивали Ньюту или мне, но никто не подходил близко. На одном из порогов стоял Галли. Он смотрел на нас исподлобья, его лицо было мрачным, как туча. Поймав взгляд Ньюта, он что-то невнятно буркнул — это было похоже на «прости» — и резко развернулся, уходя прочь. Извинение было больше похоже на вынужденный отчёт перед старшим, но и на это я была уже готова.

Ньют провёл меня по всему периметру. Показал огромный огород, где выращивали овощи, кузницу, откуда доносился звон молота, просторную столовую под навесом, спальные хижины, разделённые на «улицы». Он называл имена и роли: Фрайпан — повар, Зарт — главный по строительству, Клинч — садовод. И бегуны — самая уважаемая и опасная группа. Самые быстрые, смелые и отчаянные, которые каждый день, с рассвета до заката, исследуют Лабиринт, составляя карты и ища выход.

— Ты бегаешь очень быстро, — заметил Ньют, и в его голосе прозвучало лёгкое удивление. — Быстрее многих. Минхо, наш главный бегун, он был бы впечатлён. Хочешь попробовать?

Я тут же, инстинктивно, помотала головой. Идея снова оказаться среди этих стен, даже не помня собственного имени, вызывала у меня приступ тошноты.
— Нет, — твёрдо сказала я. — Я... я не могу. Там.

Он лишь кивнул, не настаивая.
— Всё в порядке. У каждого своя роль. Твои руки уже нашли свою — в лазарете.

Вечером у большого костра в центре Глэйда собрались почти все. Фрайпан раздавал что-то тёплое и густое в мисках. Это называлось «праздник для новенькой». Были простые шутки, рассказы, которые я не до конца понимала, но в атмосфере не было той враждебности, которой я так боялась. Я всё ещё чувствовала себя чужой, поэтому сидела поодаль, на поваленном толстом бревне, и просто наблюдала, впитывая картину этой странной, но живучей общины.

Ко мне, как тень, подсел Ньют. В руках у него было две глиняные кружки. Он протянул одну мне.
— Пей. Травяной отвар. Успокаивает и согревает.
Я взяла кружку, почувствовав исходящий от неё теплый пар. Сделала маленький глоток. На вкус было горьковато, но приятно.
— Привыкаешь? — спросил он, глядя в огонь.
— Не знаю, — честно призналась я. — Всё кажется... сюрреалистичным. Нереальным. Как будто я застряла в чужом сне.
— Со временем станет реальностью. Единственной, что у тебя есть, — сказал он просто. — Другого выбора, увы, нет. Но здесь есть хорошие люди. И работа. И цель — выжить. А может, и найти выход.

Мы снова разговорились. На этот раз я задавала больше вопросов. О том, как устроен Лабиринт, как меняются стены, как бегуны координируются. Он рассказал о системе сигналов, о картах, которые они составляют, о том, как каждый новый кусочек карты лишь добавляет загадок, но не даёт ответов.

Я слушала и невольно перевела взгляд на те самые стены. Теперь, в свете костра и поднимающейся луны, они казались ещё более громадными, древними и безразличными. И снова, как тогда в лазарете, в глубине сознания что-то ёкнуло. Не страх. Что-то другое. Узнавание. Не самих стен, а их геометрии. Линий стыков каменных блоков, углов поворотов, даже характера мха на определённой высоте. Мой мозг, будто сам по себе, начал анализировать, раскладывать на составляющие, пытаясь подогнать под какую-то знакомую, но недоступную схему. От этого внезапного, неконтролируемого процесса мысленного «расчёта» голова снова заныла тупой, навязчивой болью.

— Что-то не так? — Ньют, кажется, замечал малейшие изменения в моём состоянии.
Я быстро отвела взгляд, снова делая глоток из кружки, чтобы скрыть дрожь в руках.
— Нет, — соврала я во второй раз за этот бесконечный день. — Просто устала. Всё... слишком много за раз.

Он не стал давить, не стал задавать лишних вопросов. Он просто сидел рядом, в тишине, изредка попивая из своей кружки. И в этом его молчаливом, ненавязчивом присутствии была какая-то прочная, необъяснимая безопасность. Впервые с момента пробуждения в том ледяном лифте напряжение в плечах и спине начало понемногу спадать. Я почувствовала, что могу просто дышать, не ожидая каждую секунду новой угрозы, не готовясь к бегству.

Но когда я опустила руку, чтобы поставить кружку на землю, пальцы наткнулись на твёрдый предмет в кармане штанов. Кулон. Холодный, гладкий, загадочный. А другое запястье, под рукавом рубашки, где лежала та странная, чуть припухшая метка, по-прежнему слабо пылало, напоминая о себе.

И сидя там, у костра, среди смеха и разговоров этих чужих, но уже не таких страшных парней, я смутно, глубоко внутри, поняла одну вещь. Самые высокие и страшные стены были не из камня. Они были у меня в голове. И чтобы выбраться отсюда, мне придётся пройти сначала через них. А ключ, возможно, лежал у меня в кармане.