Глава 2
Сознание вернулось не сразу. Оно подкрадывалось, как вор, ощупывая границы реальности. Сперва — ощущение. Не холодного металла, а грубой, но чистой ткани под щекой. Запах — не химии, а сушёных трав, дерева и пыли. Звук — не грохота лифта, а далёкого голоса, лязга металла, чьих-то шагов по утоптанной земле.
Я открыла глаза.
Потолок был из тёмных, неровных досок. Луч солнца, пробиваясь сквозь щели в стене, резал глаза. Я лежала на узкой койке в том же лазарете, куда вчера сбежала. На мне было грубое, но сухое одеяло. Кто-то накрыл.
Память накатила волной — не воспоминаниями, а вчерашним днём. Лифт. Свет. Грубое лицо Галли. Паника. Бег. Тихий голос за дверью. Ньют. Глэйд. Лабиринт. Правила.
Я медленно села, свесив ноги с койки. Царапина на голени аккуратно перевязана — я сделала это сама, но уже почти не помнила, как. В горле пересохло.
На столе у окна стояла глиняная кружка с водой. Я допила её залпом, чувствуя, как холодная влага проясняет мысли. Рука сама потянулась к запястью, к тому месту, где под рукавом скрывалась странная, зудящая метка. Я не стала его рассматривать. Боялась.
Вместо этого я встала и подошла к полкам. Мои пальцы, будто сами по себе, потянулись к банкам, переставляя их в более логичном, как мне казалось, порядке: кровоостанавливающие, антисептики, перевязочные, обезболивающие из трав. Антисептики. Слово отозвалось в пустоте чётким эхом, как удар колокола в пустой комнате. Я знала, что это. И знала, чего здесь не хватает. Не хватало чего-то сильного, синтетического. Что-то вроде... йода? Нет, что-то другое.
Дверь скрипнула. Я вздрогнула и резко обернулась, приняв оборонительную позу.
В проёме стоял Ньют. На нём была такая же простая рубаха, запылённые штаны. В руках две деревянные миски.
— Утро, — сказал он просто, как будто констатировал погоду. — Думал, ты проголодалась. И что, возможно, не захочешь идти в столовую сразу.
Он был прав. Мысль выйти к всем этим незнакомым лицам снова сжала мне желудок.
— Спасибо, — прошептала я, принимая миску.
В ней была простая каша с кусочками запечённых овощей. Пахло дымом и землёй. По-настоящему.
Мы ели молча. Он не смотрел на меня, давая время и пространство, наблюдая за чем-то за окном.
— Как нога? — спросил он наконец.
— В порядке. Царапина.
— Ты хорошо её обработала. Профессионально.
В его голосе не было вопроса, но он висел в воздухе. Я пожала плечами, отодвигая пустую миску.
— Руки помнят. Голова — нет.
— У Фрайпана, нашего повара, так же было. Проснулся — и прямо к котлу. Никто не учил. — Ньют встал, собрал миски. — Пойдём. Покажу, как тут всё устроено. И... тебе нужно будет выбрать.
— Выбрать?
— Работу. Вклад. Правило первое. Без него... тут не очень хорошо смотрят на тех, кто ест, но не помогает. — Он говорил не как угрожая, а как констатируя закон природы. Как «после дождя бывает грязь».
Мы вышли наружу. Утренний Глэйд был другим — не вечерним местом у костра, а бурлящим муравейником. Парни таскали брёвна, копали землю, чинили забор, разводили огонь под огромным котлом. Ко мне не лезли, но взглядов стало больше — оценивающих, любопытных. Я шла за Ньютом, стараясь казаться меньше.
Первым делом мы подошли к кухне под огромным навесом. Там хозяйничал толстый, рыжеволосый парень с весёлым, покрасневшим от жара лицом — Фрайпан.
— А, новобранец! — рявкнул он, размахивая половником. — Слышал, вчера Галли обделался с твоим приёмом! Ха! Держись от него подальше, красотка, он после этого злее жабы ходит.
— Фрайпан, — предупредительно сказал Ньют, но в углах его губ дрогнуло.
— Да ладно! Девчонке правду надо знать! — Повар сунул мне в руки тёплую лепёшку. — На, пробуй. Моё ноу-хау. Картошка с чем-то, похожим на лук. Если выживешь — значит, годишься в мои помощники! Шутка! — Он захохотал.
Лепешка была вкусной. Простой, сытной. Я кивнула в благодарность.
— Спасибо. Но... я, кажется, не повар.
— Жаль! — Фрайпан уже отвернулся, помешивая варево. — А смотрелась бы ты мило в фартуке!
Потом были огородники — парни с загорелыми до черноты спинами, копавшиеся в земле. Строители, что сгрудились вокруг полуготовой хижины, споря о надёжности балки. Я чувствовала себя чужой. Их работа была осязаемой, простой. Взять, сделать. Мои руки не тянулись ни к лопате, ни к топору.
И тогда Ньют мягко толкнул меня в сторону уже знакомого здания.
— Лазарет, — сказал он. — У нас нет постоянного лекаря. Со всеми мелкими ранами справляемся сами. С крупными... как повезёт. Хочешь посмотреть?
Я зашла внутрь. Утренний свет ярко освещал полки. И я увидела то, чего не заметила вчера в панике. Беспорядок. Вернее, порядок, но не мой. Отвары стояли рядом с грязными бинтами. Чистые тряпки были свалены в кучу с уже использованными.
Мои пальцы задёргались. Мозг, наконец нашедший знакомую почву, заработал.
— Здесь... антисептики нужно хранить в темноте, — тихо сказала я, беря одну из банок со спиртовым настоем и переставляя её вглубь полки. — А эти травы — они от лихорадки? Их лучше держать сухими, отдельно, иначе потеряют силу.
Я говорила, почти не думая. Слова лились сами. Я поправила груду бинтов, отделив чистое от грязного, нашла пустую корзину для отходов.
Когда я обернулась, Ньют смотрел на меня с тем же спокойным, но теперь более глубоким интересом.
— Значит, выбор сделан, — констатировал он. — Лазарет твой. Я скажу всем. Материалы, что нужны, — запрашивай. Сможешь наладить тут порядок?
Я кивнула. Впервые с момента пробуждения во мне что-то отозвалось не страхом, а... целью. Пусть маленькой. Пусть в этом странном, замкнутом мире. Но своей.
Первый «пациент» пришёл ещё до полудня. Молодой парень, строитель, с глубоким занозой в ладони и уже начинающимся покраснением.
— Зовут Джек, — буркнул он, стеснительно глядя в пол. — Ньют сказал, ты тут теперь главная по царапинам.
Я кивнула, указав ему на табурет. Страх куда-то ушёл. Осталась сосредоточенность. Я вскипятила воду, продезинфицировала тонкий пинцет из ящика с инструментами (они были ужасного качества, но лучше ничего не было).
— Будет больно, — предупредила я ровным тоном, каким, должно быть, говорили врачи.
— Не впервой, — скривился он.
Я взяла его руку. Мои пальцы сами нашли правильный хват, угол. Я чётко видела, где кончается заноза и начинается плоть. Один точный рывок — и кусок грязного дерева был на столе. Я обработала рану, удивляясь, насколько слабым был настой. Нужно что-то крепче. Может, дистиллировать?..
— Всё, — сказала я, накладывая аккуратную повязку. — Старайся не мочить два дня. Если будет пульсировать или покраснение пойдёт выше — сразу ко мне.
Джек смотрел на свою руку, потом на меня.
— Спасибо, — сказал он, и в его голосе было настоящее, неподдельное уважение. — Ловко ты это. Без лишних движений.
Когда он ушёл, я выдохнула и облокотилась о стол. Руки слегка дрожали — от концентрации. Но внутри горел маленький, тёплый огонёк. Я сделала что-то. Полезное.
Вечером, когда основные работы стихли, в лазарет снова зашёл Ньют. Он принёс мне ужин и сел на табурет, пока я наводила последний порядок.
— Джек хвалит, — сказал он. — Говорит, у тебя лёгкая рука.
Я пожала плечами.
— Просто сделала, что нужно.
— Именно. И именно так тут и ценится.— Он помолчал. — Ты сегодня, когда говорила про антисептики и отвары... ты использовала слова. Специальные. «Дистиллировать», например. Это... вспомнилось?
Я замерла с тряпкой в руках. Да. Я сказала это. И не задумалась.
— Не... не вспомнилось, — честно выдохнула я. — Это просто... пришло. Как будто всегда знала. Как будто это слово висело на кончике языка, и нужно было только начать говорить о ранах, чтобы оно выскочило.
Ньют внимательно смотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, думающим.
— Интересно, — тихо произнёс он. — Большинство помнят навыки: как завязать узел, как положить кирпич. Но слова... термины... Это глубже. Это не просто мышечная память. Это память... обучения.
Его слова упали в тишину лазарета, как камни в воду. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
— Что это значит? — спросила я, и голос дрогнул.
— Не знаю, — снова честно ответил Ньют. Он встал. — Но значит, что ты здесь не случайно. И твоё место — именно здесь. Спи спокойно, Нелли. Ты своё дело на сегодня сделала. И сделала хорошо.
Он ушёл, оставив меня наедине с полками, пахнущими травами, и с новыми, ещё более тревожными мыслями.
Когда стемнело, и снаружи донёсся смех у главного костра, я не пошла туда. Вместо этого я села за стол, при свете самодельной масляной лампы. Я достала из кармана тот самый кулон. Холодный, гладкий, неподдающийся. Я положила его перед собой.
Затем, найдя чистый клочок самой грубой бумаги (здесь её делали из какого-то волокна) и обугленную палочку, я начала рисовать. Не карту. Не лица.
Я рисовала схему. Тонкие, точные линии. Прямые углы, соединённые, как шестерёнки. В центре — овал, похожий на кулон. Я не знала, что это. Но моя рука водила уверенно, будто перерисовывала с какого-то внутреннего экрана.
А когда я закончила и откинулась назад, чтобы посмотреть, у меня перехватило дыхание. В нижнем углу чертежа, совсем мелко, будто подпись, стояли выведенные моей же рукой буквы и цифры:
«Φ-09. Протокол устойчивости».
Я резко скомкала бумагу и швырнула её в темнейший угол лазарета. Сердце застучало, как вчера, когда я бежала от Галли.
Но на этот раз я бежала от чего-то внутри. И поняла — убежать от этого не получится.