13 часть.
Прошло двое полных суток с момента её заточения в этой сырой, пропахшей землёй и отчаянием яме. Выжидать здесь свободы оказалось куда сложнее, чем она могла предположить. Время, обычно такое стремительное в повседневной суете глейда, здесь растянулось в тягучую, бесцветную резину. Оно не текло, а просачивалось сквозь пальцы, капля за каплей, каждая из которых была на вес томительной скуки и леденящего внутреннего одиночества. Тишина в этом каменном мешке была особая — не мирная, а гнетущая, прерываемая лишь шелестом листьев за пределами клетки и далёкими, призрачными голосами, напоминавшими о существовании мира за её пределами.
Все её мысли за эти дни стали настолько однотипными и бесформенными, что окончательно слились в одну сплошную, неразличимую серую массу. Ева вынуждена была нести эту тяжёлую, липкую умственную ношу с собой каждую секунду, каждый мучительный час своего заточения. Возможно, эти мысли просто ходили по одному и тому же кругу, лишь слегка видоизменяя свой облик, как облака в безветренный день. Всё её внутреннее бормотание, все тихие диалоги с самой собой превратились в заевшую пластинку, которую некому было снять с проигрывателя. Правда, вместо красивой классической мелодии, на ней была записана самая ужасная, самая примитивная и назойливая попсовая композиция, в похабном припеве которой до бесконечности повторялось как кто то кого то ебал.
И было совершенно недостаточно просто заткнуть уши, чтобы не слышать этого внутреннего гама. Чтобы эта оглушающая мелодия прервалась, нужно было "снять иглу с пластинки", то есть — уснуть, отключиться, выпасть из реальности хотя бы на несколько минут, и тогда песня, хоть и ненадолго, притихала. Именно сон был тем единственным, жалким способом, которым Ева решала свои сиюминутные проблемы в этой тюрьме, сплетённой из холодного камня, сырой земли и бездушных металлических прутьев.
Только вот лимит спасительного забытья был давно и беспощадно исчерпан, и тело, переполненное неестественным напряжением, совершенно не хотело поддаваться сну. Возможно, именно поэтому, в попытке перебить назойливую, порочную песнь собственного сознания, девушка и решила отвлечь себя хоть чем-нибудь из внешнего мира, пусть даже иллюзорным и недоступным.
Конкретно в этот момент Ева неподвижно сидела напротив скудного «окошка», если этот можно было так назвать, и бездумно наблюдала, как по бледному небу плывут неестественно ровные, ватные облака, и напевала какую-то забытую, обрывчатую мелодию из прошлой жизни. Это тихое, почти неосязаемое мычание едва ли мог кто-то услышать, оно терялось, растворяясь в гуле дневного глейда — в том размеренном гомоне продолжающейся без неё жизни, что доносился словно из другого измерения.
***
Внезапно, сквозь общий фон, послышался чёткий, приближающийся звук — шарканье подошв по пожухлой траве, ритмичное и неровное, будто кто-то сильно хромал. Девушка мгновенно замолкла, затаив даже дыхание, и вся превратилась в слух, стараясь уловить малейшие нюансы в шагах невидимого пока посетителя. Это был Ньют.
— Привет, как настроение? — произнёс он буднично, как будто встретил её не в клетке, а на общей кухне.
А какое, интересно, у неё должно быть настроение? Можно подумать, что она здесь отдыхает, а не отбывает наказание в яме.
— Эй, — с лёгкой ноткой нетерпения протянул блондин, присаживаясь на корточки неподалёку от решётки, — ты чего зависла?
Ева лишь едва заметно пожала плечами, рассматривая дрожащие пальцы. Парень, не смутившись молчанием, устроился поудобнее на прохладной траве и демонстративно, с лёгким поблёскиванием, потряс перед собой бутылкой с водой.
— Будешь?
Ох, как в этот момент ей хотелось сделать хотя бы глоток! Вода казалась воплощением спасения, прохлады и нормальности. Но ответ, продиктованный глупым, упрямым чувством, был предсказуем и очевиден.
Девушка лишь отрицательно, почти неощутимо качнула головой. Ньют нахмурился, и в его обычно спокойных глазах мелькнуло беспокойство:
— У тебя что, опять голос пропал, или ты со мной решила больше не разговаривать?
Брюнетка в ответ лишь снова безразлично пожала плечами. Разговаривать ей сейчас не хотелось категорически. И дело было не только в нём. Ей предательски подсказывал какой-то внутренний голос, что если она откроет рот, то её собственный голос будет дрожать и срываться точно так же, как и всё её измученное тело. А ей ой как не хотелось демонстрировать эту жалкую, неприкрытую слабость перед Ньютом, перед кем бы то ни было.
Да что там перед Ньютом… Если быть до конца честной с собой, то в первую очередь она не хотела показывать эту слабость самой себе. Ей панически не хотелось услышать собственный, лишённый силы, дрожащий шёпот, который стал бы живым, звучащим доказательством какая она немощная и жалкая.
— Слушай, Ева, продержись тут до рассвета, — сказал он тише, но очень внятно. — Я приду и заберу тебя. У меня есть для тебя сюрприз…
Брюнетка медленно подняла взгляд, встретившись глазами с фигурой Ньюта, который нервно теребил пластмассовую крышечку от бутылки и напряжённо всматривался в сумрак кутузки, пытаясь разглядеть в полумраке черты её лица. Ева позволила себе тихий, уставший вздох и посмотрела на него с немым вопросом, ожидая продолжения и каких-то намёков.
— Ты сама всё увидишь. Я уверен, тебе понравится, — парень попытался изобразить на лице ободряющую улыбку, которая получилась немного кривоватой, и поставил бутылку рядом с металлической миской. В миске, словно немой укор, лежала нетронутая, давно остывшая овсянка, принесённая Минхо ещё прошлой ночью.
Ньют наклонился поближе к холодным прутьям, сокращая дистанцию, и пристально, почти по-докторски, всмотрелся в ссутулившуюся, слегка подрагивающую фигуру девушки, которая с видом глубокого безразличия занималась тем, что теребила и перебирала шнурки на своих прочных, но грязных ботинках.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл?..
Ева в который уже раз за этот короткий разговор всего лишь пожала плечами. Ну, конечно же, она не хотела, чтобы он уходил! Его присутствие было единственной ниточкой, связывающей её с внешним миром. Но всепоглощающая апатия, тяжёлая и вязкая, как смола, обволокла её целиком, оставив снаружи лишь пустую, безжизненную оболочку. И теперь даже это простое движение плечами требовало от неё немалых, почти героических усилий.
Блондин тихо вздохнул, и в этом вздохе слышалось не раздражение, а скорее растерянность и понимание. Он медленно поднялся, отряхивая с колен прилипшие травинки. Спорить или настаивать он не собирался. Да и о каком споре могла идти речь, когда он отчётливо видел, что она не в состоянии выдавить из себя даже слово. Эта картина вызывала в нем только жалость и тоску. Развернувшись, он, неловко припадая на одну ногу, засеменил обратно в сторону плантаций, оставив её наедине с надвигающимися сумерками.
***
Минхо бежал. Его ноги в привычном, почти машинном ритме отталкивались от каменного пола бесконечного коридора, который извивался змеёй, преподнося на пути то внезапный крутой поворот, то глухой, бесперспективный тупик. Одной рукой он автоматически, не глядя, делал пометки в потрёпанном блокноте, а другой время от времени с размаху срубал особенно разросшиеся лианы острым, как бритва, лезвием своего перочинного ножика. Сзади, тяжело дыша и отчаянно пытаясь не отстать, бежал Бен, совершая практически те же самые действия. Все движения, Минхо делал на чистом автомате, его мускулы помнили маршрут и препятствия лучше сознания. Потому что всё его сознание в этот момент было занято совершенно иным. Оно было забито до отказа образом одного конкретного засранца, который, будучи каким-то никчёмным кла́нком, умудрился выйти сухим из воды, переложив всю вину и последствия на плечи жертвы.
Минхо, безусловно, успел как следует надрать задницу этому кла́нкорожему ублюдку, но даже разбитая в кровь губа и переливающийся всеми цветами радуги синяк под глазом казались ему смехотворно недостаточной платой. Ева, которая не успела прожить в глейде и двух недель, а уже умудрилась наделать столько шума, сама при этом не совершив абсолютно ничего стоящего мнения остальных глейдеров.
Парень снова и снова, как заевшую плёнку, прокручивал в голове события того самого вечера. Её фигура, сжавшаяся в комок, и глаза… Эти пустые, остекленевшие глаза, в которых отражался весь ужас произошедшего и в которых одновременно нельзя было прочесть ровным счётом ничего.
***
Наконец-то наступил долгожданный закат, которого, впрочем, всё равно не было видно из за стен лабиринта.
Громовой, леденящий душу скрежет сдвигающихся каменных плит где-то в отдалении заставил Еву снова, уже в который раз, вздрогнуть всем телом и окончательно прогнать накатывавшую было дремоту.
Брюнетка неподвижно лежала на спине, уставившись в тёмный, безликий потолок своей клетки.
— Когда уже это кончится… — простонала Ева, давя руками на лицо.
Плохие, навязчивые мысли, терзавшие её всё это время, куда-то внезапно делись, рассеялись, как дым. Но на смену им не пришло облегчение — лишь огромная, всепоглощающая пустота, звенящая тишина в самой середине её существа. Сложно было сказать, что в итоге оказалось хуже: бесконечный, изматывающий поток самоуничижительных дум или эта леденящая, абсолютная темень внутри, осевшая на дне души после двухдневной бури отчаяния и самобичевания.
Если раньше она могла бы с уверенностью заявить — её настроение в тысячу раз хуже, чем просто «плохо», то теперь она не могла, да и, кажется, уже не хотела давать никаких оценок. Всё внутри онемело.
— Поскорее бы уже ночь… — прошептала Ева в непроглядную темноту, ловя ухом доносящиеся издалека, со стороны хомстеда, неясные крики и смех глейдеров. Звуки чужой, нормальной жизни.
***
Вся ночь пролетела для неё относительно незаметно, растворённая в полусне и полудрёме. Девушка почти не двигалась, лишь изредка меняя положение онемевших конечностей, и продолжала безжизненно лежать, уставившись в одну точку потолка, где воображала себе несуществующие созвездия. Единственным неоспоримым признаком того, что она ещё жива, была та самая непрекращающаяся, мелкая дрожь, пронизывавшая всё её тело с ног до головы. Остановить эту предательскую вибрацию, это физическое проявление страха и истощения, казалось задачей абсолютно нереальной, выше её скудных сил.
И вот небо на востоке начало постепенно, миллиметр за миллиметром, светлеть, окрашиваясь в пепельно-серые, а затем и в холодные сиреневые тона. По всему глейду, как эхо, разнёсся хорошо знакомый, но всё равно каждый раз пугающий грохот — звук открывающихся стен. Ева, уже по привычке, вздрогнула и резко села, от чего в висках застучала тупая, знакомая боль, напомнившая о недосыпе и общем истощении.
Буквально через несколько минут, как и было обещано, пришёл Ньют. Он не стал тратить время на лишние слова, сразу приступив к развязыванию креплений, удерживающих прутья клетки. Неужели ему так не терпелось, поскорее выпустить её на свободу? Что ж, его ждало разочарование, ведь она едва ли могла пошевелиться.
с лёгким скрипом, решётка поддалась в сторону в сторону.
— Давай, вылезай! — с неподдельной радостью произнёс он, протягивая руку.
— я не могу, — выдохнула она, и её шёпот был едва слышен.
Она, конечно, попыталась, собрала волю в кулак, но каждое движение, каждая попытка заставить мышцы работать отзывалась в теле глухой, протестующей болью и невероятной тяжестью. Удалось лишь бессильно шевельнуть рукой, которая бесцельно соскользнула с колена и упала на прохладную землю.
Ньют вздохнул, но в его вздохе не было раздражения. Была решимость. Ловко спрыгнув в яму, он аккуратно, подхватил её на руки — лёгкую, почти невесомую — и легко вынес наружу, на мягкую траву. Ева, морщась от света и слабости, с трудом приподнялась на локтях, медленно водя взглядом по знакомой поляне. На хомстеде начиналось утро: кое-где открывались двери хижин, кто-то потягивался, кто-то, зевая, брел по направлению к душевым. Ей бы тоже не помешало помыться, смыть с себя запах страха и этой ямы… Но даже мысль о том, чтобы встать и дойти, казалась пока невероятной, почти фантастической.