не глава, год назад, жизнь Аиды
(это не глава, это рассказ о жизни Аиду в Глейде, она первая девушка, находится в Глейде один год)
Глейд встретил её тишиной.
Не той спокойной, живой тишиной, что бывает перед рассветом, а вязкой, настороженной — как у стаи, почуявшей чужака. Когда лифт остановился, и двери с металлическим стоном разъехались в стороны, Аида сделала шаг вперёд, даже не подозревая, что этим шагом подписывает себе приговор.
Она была одна.
Сотни глаз впились в неё мгновенно. Парни — все до единого — смотрели не с удивлением, не с любопытством. Они смотрели оценивающе. Как смотрят на что-то новое, но не равное. Как на добычу, забредшую на чужую территорию.
— Девка... — кто-то усмехнулся.
— Ошибка Лабиринта, — бросили сзади.
— Ей тут не место.
Эти слова не кричали. Их говорили буднично. Спокойно. И именно поэтому они резали сильнее.
Аида сжала пальцы в кулаки, удерживая дыхание. Она не плакала. Не тогда. В Глейде плач был роскошью, на которую у неё никогда не было права.
С первых дней стало ясно: её не собирались принимать.
Её игнорировали демонстративно — переставали говорить, когда она подходила, замолкали, отворачивались. Если она задавала вопрос, ей отвечали либо с усмешкой, либо вовсе не отвечали. Если она просила о помощи — делали вид, что не слышат.
А если слышали — смеялись.
Личные границы Аиды не существовали. Их топтали ежедневно. Чужие взгляды скользили по ней слишком долго, слишком липко. Проходя мимо, кто-то обязательно толкал плечом. Кто-то хватал за запястье, «случайно». Кто-то наклонялся слишком близко, нарушая пространство, в котором она ещё могла дышать.
Она быстро усвоила:
здесь быть тихой — значит выжить.
Когда выяснилось, что она медик, над ней смеялись ещё громче.
— Девка-медик?
— Да она сама еле стоит.
— Пусть сначала себя полечит.
Но когда кто-то истекал кровью, когда ломались кости, когда ожоги начинали гнить — к ней приходили. Молча. С требованиями, не с просьбами.
Она лечила. Всегда.
Руки Аиды дрожали только первое время. Потом боль стала привычной — чужая боль, впитанная в кожу, в ногти, под веки. Она зашивала раны, не слыша благодарности. Она перевязывала порезы, пока над ней шутили. Она спасала тех, кто на следующий день мог швырнуть в неё грязь или обозвать.
Её труд использовали
Её саму — нет.
Самый страшный день пришёл внезапно.
Она возвращалась поздно — после того как всю ночь сидела с раненным Бегуном. Глейд был почти пуст, фонари горели тускло. Она не услышала шагов сразу.
Толчок в спину сбил её с ног. Земля ударила в грудь, выбивая воздух. Смех. Глухой, злой.
— Расслабься, медик. Мы просто смотрим.
Удары были быстрыми. Не смертельными — наказующими. Чтобы запомнила. Чтобы знала своё место. Она закрывала голову руками, чувствуя, как трескается кожа на губе, как что-то горячее стекает по щеке.
Никто не пришёл.
Никто не остановил.
Когда всё закончилось, Аида лежала в грязи, глядя в небо, которое в Глейде всегда казалось слишком узким. В тот момент она поняла:
здесь её жизнь ничего не стоит.
После этого стало хуже.
Слухи. Усмешки. Взгляды — ещё жаднее, ещё грязнее. Как будто теперь она окончательно перестала быть человеком.
Она ходила с опущенной головой. Спала урывками. Каждый звук заставлял её вздрагивать. Но даже тогда она продолжала работать. Продолжала быть медиком. Потому что если она перестанет — значит, Глейд сломал её полностью.
Аида была **одна среди парней**.
Одна — против системы, против жестокости, против чужих правил.
Одна — без защиты, без союзников, без права на слабость.
Глейд не принял её.
Глейд пытался уничтожить её.
Но она жила.
И каждый прожитый день был тихим, упрямым вызовом этому месту, где выживали только самые жестокие — или самые сильные.
— тоже позже сегодня выйдет и сама 11 глава