Сдвиг

В океане нет воды.

Если пять это ряд, то 2 и 4 не существуют?

Откуда в море столько соли, если пять не делится на 0.

Можно!

Сегодня меня допрашивал главный. Вопросы были типичными: о моем самочувствии, о том, как мне спится, какое у меня настроение. Ничего подозрительного, скажете вы и я промолчу. Если бы вы только видели его глаза, вы бы поняли. Он буквально смотрел в мою душу и пытался вытащить из нее последнее. Но там больше ничего не осталось. Не дождетесь!

Они говорят, что хотят помочь и я уже давно перестал спорить. Наоборот, я заметил, что если говорить то, что они хотят услышать, можно избежать множества проблем. Теперь-то я знаю! Я не сумасшедший! Я ничем не болен! Это они хотят свести меня с ума. Они сами долбанные психи! Разница лишь в том, что они первые надели на себя халаты. Но что толку говорить об этом теперь.

Главный сказал, что через несколько дней меня выпишут. Если перевести с их профессионального языка, это значит «вынесут вперед ногами». После этой «выписки» сюда редко кто возвращался. Но мне уже не страшно.

Это не тюрьма. Это не больница. Это чистилище — начало бесконечных мук моей нечестивой души.

Выстрел!

* * *

Я зашел в ванную и закрыл за собой дверь. Ева нашла вторую заначку и без остановки прикладывалась то к горлышку бутылки, то к опиумной трубке, находясь в безвозвратном экстатическом трансе. Не смотря на все попытки призвать ее к здравому смыслу, она все равно сняла с себя все, что можно было, неустанно повторяя «мне жарко», словно капризный ребенок. Но я за нее уже не беспокоился.

Душевая ходила ходуном от неожиданного фестиваля счастья, свалившегося на голову соседей и они не скрывали своих эмоций. Я был загнан в угол и прыгал на стену, словно обреченная крыса. Уверен, именно так они меня и представляли, в свете последних событий. Но кое в чем они просчитались.

Я достал из-под раковины старенький смартфон, который мне выдал оперуполномоченный уголовного розыска и отправил «227» на номер, оставленный им на упаковке из-под глазных капель.

Внезапно хлопнула входная дверь. Я выскочил из душевой, но Ева как ни в чем не бывало уже лежала на кровати, болтая ножками в такт электронной мелодии.

— Кто заходил? — спросил я с нарастающей тревогой, но она сделала вид, что не услышала.

Я убрал звук стереосистемы и, грубо перевернув ее на спину, рявкнул что было сил:

— Кому ты открывала дверь только что, говори, ты!

Не смотря на незавидное состояние разума, она на удивление ловко увернулась от моих рук и, оказавшись за спиной, язвительно произнесла:

— Нам все равно не выбраться отсюда живыми, так какая уже разница?

Я подошел к двери и посмотрел в окуляр: за углом лестничного марша явно кто-то притаился, тени не могли лгать. Заперевшись на два замка, я взял ключ и, вернувшись на кухню, выбросил его в окно. Ева залилась истерическим смехом.

— Думаешь, так они до тебя не доберутся? Ну-ну! — подбодрила она меня.

Я закрыл фрамугу и, утерев нос от снега, ответил:

— Так ты не сможешь выйти раньше времени, чтобы тебя потом не вынесли вперед ногами.

Тогда ей все еще казалось, что это была моя очередная несмешная шутка. Может быть, для нее так было даже лучше. Я же пропустил ухмылку мимо ушей, вышел на балкон и, посмотрев на часы, вытащил из пыльного вазона сигнальную ракету калибра 50 мм, а затем распахнул окно.

— Это что, фейерверк?! — воскликнула Ева, обняв меня сзади.

— Ну да... Что-то типа того, — ответил я, немало удивившись перемене ее настроения, и открутил крышку патрона.

От моего взгляда не укрылось, как к дому уже подъезжали автобусы спецподразделения «Альфа». При виде выходящих из них бойцов штурмового отряда меня чуть не стошнило, но я взял себя в руки, вытянул руку с патроном в тяжелое свинцовое небо и резко дернул за кольцо. Отдача отбросила меня обратно на кухню, а в небе загорелась яркая красная звезда, затмив тусклые зеленые фейерверки. Огонь медленно угас и с оглушительным взрывом разлетелся над площадью на глазах у обеспокоенной толпы. Пауки насторожились. Штурм начался.

Ева нервно заметалась по кухне. Предчувствие ее не обманывало, приближалось что-то страшное. Лучшее, что можно было сделать для нее в этом одурманенном состоянии — просто молчать. Обшарив бегающими глазами каждый сантиметр пола, она встала на колени и снова заглянула под столешницу. Затем методично сняла деревянную заглушку и, достав из темной ниши какой-то предмет, протянула его мне. Это была игрушечная резиновая свинка с отверстием под палец. Такие обычно дают в супермаркетах, если сумма покупок превысит определенный лимит.

Помню, как ее заразительная тревога, словно пламя лесного пожара, перекинулась на меня. Я напряженно смотрел на розовую свинью, и никак не мог вспомнить, где же еще мне доводилось ее видеть. И уж тем более не мог понять, кто мне ее подложил. Ведь ее там попросту не могло быть. Я всегда мыл пол руками, заглядывая в каждый угол.

— Теперь ты догадываешься, что здесь происходило, когда тебя не было дома? — спросила она и вытерла соленые от слез губы.

А двери соседей сверху уже срывались с петель. Кто-то открыл окно и закричал. Я обернулся и увидел, как в проеме балкона пролетело тело в развевающейся белой рубашке. Кто-то бесконечно смывал унитаз, кто-то тщетно молил о помощи. Но дети уже не плакали. Над головой раздался приглушенный стрекот «Грозы» и  пронзительный крик бойца антитеррора:

— Оружие на пол! Руки за голову! Всем лежать мордой в пол!

Не теряя времени, я схватил со стола капсулу с порошком, стеклянную трубку и вышвырнул их в окно вместе со злополучной свинкой.

— Отдай, дурак! — взмолилась Ева и схватила меня за руку, но было уже поздно. — Хотя... Все равно скоро сдохну.

— Они не причинят тебе вреда! — воскликнул я и потряс ее за плечи. — Тебя всего лишь пролечат какое-то время и отпустят на свободу. А там уж сама решай, что тебе дороже.

Справа и сверху раздались два ответных выстрела калибра 9 мм, а за ним последовал «Гвоздь». *

* От копирайтера: «Гвоздь», «Гроза» — видимо, пациент имеет в виду штурмовую винтовку, созданную на базе модификации автомата АКСУ и газовую гранату к ней. Насколько мне известно, это оружие уже давно не стоит на вооружении российских спецподразделений.

Ева снова вырвалась из моих рук, схватилась за голову и начала метаться по всей квартире, но теперь я был за нее спокоен, ведь если кто и мог открыть эту дверь, то только дисковый резак.

Сначала она попыталась дотянуться до глазка, но очередной взрыв газовой гранаты, эхом отразившийся в лестничном пролете, заставил ее изменить свое решение. Оттолкнувшись от двери, она зашла в зал, открыла тумбочку возле кровати и достала папку, в которой хранились все мои документы. Не произнеся ни слова, она методично перебрала всю пачку и вытащила из нее паспорт. Когда она посмотрела на первую страницу, зрачки ее, казалось, расширились еще больше. Затем резко отбросила документ, метнулась в душевую и спешно умыла лицо. Я молча ходил за ней следом, словно персонаж немого кино. Да, этот фильм я уже смотрел, но смысла его до сих пор не мог уловить.

— Лежать я сказал! Лежать, мразь! — погремело где-то над ванной, после чего раздалось еще несколько выстрелов и пронзительный женский крик.

Ева машинально подняла руки, надула щеки и, выпучив глаза, покинула ванну.

— Да рано еще, малышь! — помню, как я сказал это и заливисто рассмеялся.

Происходило вправду что-то невообразимое и вместе с тем до абсурда забавное. Эти ее метания по квартире в позе «руки вверх» с выражением провинившегося ребенка на лице, грозные крики и выстрелы штурмовиков над потолком и, наконец, глаза, которые слезились уже не от смеха, а от аэрозольного облака, просачивающегося в квартиру по системе вентиляции... Складывалось впечатление, что мир за пределами этих стен стремительно проваливался в бездну, но мы по какой-то причине все еще оставались живы и даже продолжали улыбаться.

Ева, наконец, опустила руки и, просеменив босыми ногами к раковине, открыла кран и жадно присосалась к ледяной струе.

А потом произошло вот что.

В голове кто-то выкрутил регулятор громкости в ноль и я уже ничего не слышал, кроме едва уловимого монотонного звона. Оторвавшись от крана, Ева зачем-то сняла трусики и, вытерев ими губы, прошла в спальную и свалилась на кровать. Внезапно меня сморило такой невыносимой усталостью, что я охотно последовал ее примеру.

— Только близко не ложись, а то я могу не сдержаться... — заторможенно произнесла она.

— И в мыслях не было, — ответил я и постарался сомкнуть глаза.

Через несколько минут до ушей донеслось мелодичное минорное вступление и она начала петь:

«Час на часах, ночь, как змея, поползла по земле,
У фонаря смерть наклонилась над новой строкой,
А двое не спят, двое сидят у любви на игле,
Им хорошо, станем ли мы нарушать их покой?
А двое не...» *

За входной дверью раздался пронзительный скрежет и Ева, выронив гитару из рук, испуганно прижалась ко мне. Бедняжку трясло и кожа ее была настолько холодной, что я по-отечески обнял ее и крепко прижал к себе. Комната наполнилась металлической гарью и дверь готова была поддаться в любую секунду.

— Ты правда не помнишь меня? — внезапно спросила она и, лихорадочно постукивая зубами, посмотрела мне в глаза.

Помню, как ответил, не думая, а она облегченно вздохнула и положила голову мне на грудь. Мы лежали вдвоем под одним шерстяным одеялом, накрывшись с головой, и, чтобы успокоить дрожь в теле моей неожиданной гостьи, я прикоснулся к ее холодному ушку губами и прошептал:

— Не бойся. Скоро будет солнечно.

* От копирайера: Сплин, «Двое не спят».