Сдвиг

Гостья нервно оглянулась, спешно вошла в квартиру и закрыла дверь на замок.

— Ты один? — спросила она, стягивая с себя пальто.

— А с кем мне еще быть? — озадаченно спросил я.

Она бросила на пол дорожную сумку и, не снимая с плеча рюкзачок, молча прошла на кухню.

— Мало ли... С Софой, возможно, — ответила она.

Тогда я был слишком взволнован и не придал значения тому факту, что она не могла знать этого имени. Я, покрайней мере, точно оно нем не упоминал.

— Я могу пожить у тебя несколько дней? — спросила она и вопрос этот поставил меня в еще больший тупик.

Помню, как посмотрел на туго набитую сумку, оставленную возле порога, и неуверенно ответил:

— А что, у меня есть выбор?

— Правильный ответ! — протараторила она и начала метаться по кухне, словно пыталась найти что-то на полу. — Пауков нет?

Тогда я сделал вид, что мне послышалось. Казалось, я был уже на той стадии помешательства, в которой рассудок отчаянно пытается выстроить вокруг себя непроницаемую стену, лишая хозяина возможности вообще думать о чем-либо. Хвала Господу за то, что Он устроил нас именно так!

— Да нет, вроде... — ответил я и устроился за столом.

А она уже опустилась на корточки и что-то упорно высматривала под столешницей. Затем встала, отряхнула ладони и упала на стул рядом со мной.

— Покурим? — с этими словами она извлекла из рюкзачка стеклянную трубку и ту самую капсулу с кристаллическим порошком.

— Может расскажешь, что происходит? — спросил я, нервно сглотнув.

— Да так, — начала она без особого энтузиазма и щедро заправила колбу. — Решила завязать, но ехать домой пока не хочу. Отец все равно не примет. Он ведь думает, что я в салоне красоты работаю, понимаешь?

С этими словами она поднесла трубку ко рту и, терпеливо растопив синтетическое зелье, жадно затянулась. Выпустив синий дым из раскрасневшегося носика, она протянула трубку мне и, откашлявшись, произнесла:

— Давай ты...

— Нет, нет. Я пас! — ответил я. — А дальше что думаешь?

— Ты извини, денег у меня нет, поэтому могу отплатить натурой, — сказала она, проигнорировав вопрос, щелкнула зажигалкой и затянулась еще раз.

— Да ну, перестань. Какие деньги! Живи сколько надо. Просто тут такое дело... — я осекся, не зная, как объяснить ей весь абсурд, который происходил со мной в этих стенах.

— Какое? Не затрахаешь же ты меня до смерти? Хотя... — произнесла она и застыла на несколько секунд. — Вот именно сейчас я не против... Ого! Вот это прикол!

Лицо расплылось в умиротворенной улыбке, она выпустила дым и раслабленно откинулась на спинку стула.

— Да не хочу я трахаться! — сказал я, рассмеявшись.

Перемена в ее лице немало позабавила меня, но я продолжал:

— По-моему, квартиру прослушивают. Я сейчас не хочу вдаваться в подробности, вполне возможно, это просто бред, но раз ты решила остановиться здесь, обязан тебя предупредить. Как тебя зовут, кстати?

Она игриво выпучила глаза и звонко рассмеялась.

— Прослушка? Да и похуй! Всех сейчас слушают, — затем придвинулась ближе и протянула руку. — Зови меня Евой!

Я осторожно пожал ее маленькую ладонь и добавил:

— Еще здесь соседи шумные, я с ними теперь не особо лажу и дети...

— Да знаю я все, иди лучше ко мне! — сказав это, она запрыгнула ко мне на колени и прильнула к щеке вздернутым носиком.

— Слушай, я серьезно! — воскликнул я, взял ее за подмышки и поставил на пол.

Что-то насторожило меня в этом внезапном визите. Девочки по вызову не оставляют личных номеров, не приходят сами и уж тем более не вешаются на шею без предварительной оплаты. А в ее историю с завязкой мне верилось с трудом.

Она театрально надула щечки и опять протянула мне трубку с зажигалкой.

— Да не буду я курить этот ебучий опиум! — раздраженно вырвалось у меня. — Я тебе пытаюсь объяснить, что стены здесь из картона, а кое-где и вовсе из стекла. А ты продолжаешь закидываться дурью и предлагаешь мне беззаботно потрахаться!

— Ладно, ладно! Поняла, чего ты так разошелся. Может мне уйти? — произнесла она, наполнив воздух клубами дизельного дыма.

Взгляд ее светлых глаз успокоил и одновременно растрогал меня тогда. Но где же я ее видел?

— Что-то я погорячился, извини, — сказал я и похлопал ее по плечу. — Просто столько дерьма навалилось за последние дни. И я, вроде, стараюсь грести, но зарываюсь еще больше.

А она все не отрывалась от трубки.

— Слушай, мы с тобой нигде не встречались? — решил, наконец, спросить я.

Вытряхнув золу из колбы, Ева одарила меня украдчивым взглядом и застенчиво произнесла:

— Возможно... — но потом быстро взяла себя в руки и сказала уже более решительно, — Да все мы уже когда-то встречались, каждого ведь не запомнишь, правда?

А потом она нашла бутылку крепкого алкоголя, которая лежала в вечной мерзлоте холодильника с незапамятных времен.

Резко стало душно. От смрадного дыма уже слезились глаза. Помню, как открыл на распашку окно и вместе с ледяным снегом в квартиру ворвалось начало конца: на площади под торговым центром собралась такая туча народу, словно до следующего нового года оставалось не больше пяти минут. Отовсюду доносились истошные вопли и неуемный гам. Небо ежеминутно освещали зеленые фейерверки, сотрясая район оглушительными взрывами. Ревели автомобильные сигнализации, разлетались вдребезги бутылки, толпа что-то периодически скандировала, свистела, хлопала в ладоши и разрывалась от лихорадочного хохота. Меня зазнобило от этого веселья и я прикрыл окно.

— Ты вообще в курсе, что там на площади творится? — помню, спросил я тогда.

А Еву было уже не остановить. Она присосалась к горлышку, словно грудной ребенок к бутылочке с молоком. И как в нее только вмещалось: весу там было от силы килограмм сорок. Опустив, наконец, бутылку, она удовлетворенно выдохнула и, заторможенно уткнувшись а пустоту, произнесла:

— Бля-я-а... Походу опять пауки поползли!

Затем бросилась к окнам и начала суетливо задраивать шторы. Заткнув все, что только можно было, он схватила бутылку, сделала несколько глотков и, утерев губы ладонью, прошептала:

— Покажи мне свой паспорт.

Услышать подобное в тот момент я точно не ожидал. Помню, как выхватил алкоголь из ее руки и выпил. Водка заходила вовнутрь, словно святая вода.

— Может, мне еще штаны снять? — ответил я, переведя дыхание.

Но Ева не стала растягивать прелюдии. Вместо этого она опустилась передо мной на колени, схватилась за резинку и спустила спортивные штаны вместе с трусами.

В тот момент мне не оставалось ничего другого, как попытаться с юмором выйти из неловкой ситуации.

— Как у вас там дела внизу? Вас все устраивает? — спросил я и лицо залилось багрянцем.

Ева прикоснулась пальцем к родимому пятну в районе паха и попыталась смахнуть его. Ее взгляд был сосредоточен, а делала она это с таким неумолимым упорством, словно это был всего лишь рисунок, а не часть моей кожи.

Наконец я натянул штаны и поднял ее с пола. Она обессиленно рухнула на стул и отвернулась к окну. На ее глаза навернулись слезы.

— Ладно, сделаем вид, что этого не было... — произнес я, взял бутылку и подбросил дров в топку.

Уж и не вспомню, сколько мы просидели в этом трепетном безмолвии. Почему именно трепетном, спросишь ты, мой дорогой читатель. Дело в том, что в тот день меня не покидало предчувствие, что этот кошмар, наконец, подходит к концу. Знаете, на что это было похоже? Вы когда-нибудь смотрели остросюжетные мелодрамы, где ежеминутно приходится переживать за главного героя, но на протяжении всей картины ему ловко удается выбраться из всех передряг? И вот, к концу фильма, ты уже не боишься за него, но режиссер просто блефует: ты буквально начинаешь проникаться чувством едкой тревоги от незначительной смены декораций, музыки, света и тени. До финальных титров остается меньше минуты и ты уже кричишь: эй, режиссер, заканчивай съемку! А он смеется в объектив, как в прицел.

По-моему, этот фильм я уже когда-то смотрел. И как бы я не верил в благополучный исход, это был еще один фильм про разлуку. *

* От копирайтера: видимо, пациент вдохновлялся творчеством Brainstorm. Композиция под названием «Ветер».

А за стенами кухни, тем временем, уже творилась какая-то бесноватая вакханалия: детские крики смешались с глухими отрывистыми стуками, одни соседи двигали мебель из одного конца комнаты в другой, другие, по всей видимости, играли в боулинг. Из вся эта чехарда приправлялась ежеминутными смывами унитазов, словно все они страдали от хронического недержания.

Глаза залила пелена ярости и я схватил швабру. Увидев это, Ева быстро смахнула слезы, схватила меня за руку и отчаянно воскликнула:

— Не надо! Не надо их бесить! Это не те люди, с которыми можно договориться...

А я уже что было сил лупил в потолок, поливая неугомонных застенных тараканов отборными ругательствами. Смысл ее предупреждения дошел до меня не сразу. Я отбросил швабру в угол и, опустившись рядом, посмотрел в ее холодные глаза:

— Кого это не надо бесить?

Она молчала, руки ее неустанно сводило судорогой. В моей голове окончательно сложились устойчивые логические цепи, цепи соединились в причино-следственные связи и все точки послушно стали над "i". Именно в тот момент, как мне сейчас кажется, я перешагнул через точку невозврата.

— Грин скрин? Вайолет юникорн? Пастух со своей крышей? Ладно, это я еще могу понять, но дети-то тут при чем? — допрашивал я рыдающую гостью.

— А ты?! — укоризненно воскликнула Ева. — Ты, типа, весь такой правильный, да? Мистер «Идите-ка вы нахрен, я пас»! Ну и где ты теперь со своей правильностью?

— Рядом с тобой! — язвительно парировал я.

— Ты что, совсем тупой? Ты правда ничего не понимаешь? — спросила она, мгновенно уняв плач.

Я озадаченно покачал головой.

— Неужели ты меня совсем не помнишь? — после этих ее слов меня зазнобило еще сильнее. — Закрой глаза. Я скажу, когда открыть.

Я послушно выполнил ее просьбу. Было слышно, как она копается в рюкзачке и что-то достает оттуда. Затем прошло еще несколько минут напряженной тишины, после чего она, наконец, объявила:

— Можно!

Я открыл глаза и от неожиданности свалился с табурета на липкий пол. Цвет ее глаз, как и оттенок русых волос, изменились. Освещенное тусклым ареолом настольной лампы, мне улыбалось то самое личико на миллион долларов.